Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 95
Когда доктор Жигунов сел в чёрный фургон, сотрудник СК (тот, что повыше), – достал из кармана куртки наручники и сказал:
– Руки.
Денис не стал ничего говорить и молча вытянул руки вперёд. Холодный металл сжал запястья – не больно, но плотно. Доктор подумал, что никогда раньше не носил наручников никогда сам их не применял. Хотя порой этого очень хотелось. В госпиталь иногда прибывали бойцы с расшатанной психикой или под действием алкоголя (вообще было непонятно, откуда они его берут на передовой) и принимались бузить.
Чтобы утихомирить их, приходилось использовать сильные седативные препараты. Но прежде чем сделать человеку укол, как его остановить, если перед тобой здоровенный под два метра атлет с литыми мышцами? Приходилось вызывать санитаров, набрасываться всей толпой. В некоторых случаях даже использовать стяжки, чтобы пациент не переломал всех руками и ногами. Но вот чего не было при этом, так это наручников.
Денис смотрел в тонированное окно. Руки лежали на коленях, скованные вместе, и при каждом движении браслеты тихо звенели. Ехали недолго – может быть, пятнадцать минут. Сопровождающие («Или правильно их называть конвоирами?» – подумал Жигунов) молчали. Тот, что пониже, сидел спереди и смотрел на дорогу, тот, что повыше, – рядом с Денисом на заднем сиденье. Когда разместились, он расстегнул куртку, и под ней хирург увидел тактическую кобуру с пистолетом. «Серьёзно приготовились, – мелькнула мысль. – Наверное, предполагалось, что я буду оказывать сопротивление».
Наконец машина остановилась у серого трёхэтажного здания с узкими окнами, забранными решётками. Денис не успел прочитать вывеску, настолько быстро она мелькнула за окном, но, судя по сооружению, это был следственный изолятор. «Надо же. А я думал, они меня прямиком в СК привезут, – подумал доктор. – Хотя там я бы оказался, наверное, будь моё дело, не настолько сложным. Видать, Таисия Петровна наговорила про меня очень неприятных вещей. Поэтому никто беседовать не собирается, сразу сюда привезли оформлять уголовное дело, наверное».
Низкий вышел первым, обошёл машину, открыл дверь. Денис ухватился обеими руками за дверной проём, чтобы не выпасть наружу. Сотрудник СК молча стоял снаружи и наблюдал за ним. Помогать задержанному он явно не собирался. Когда наконец Жигунов выбрался, его сопроводили внутрь здания. Там их встретил дежурный – лейтенант с прыщавым лицом. Он сверил документы, кивнул и провёл их в комнату для оформления.
Там с Дениса наконец сняли наручники. Он потёр запястья – на коже остались красные полосы. Некоторое время пришлось провести в одиночестве. Затем в комнату зашёл другой офицер – с погонами капитана. Хирург понял, чем была обусловлена эта перемена. Всё-таки он ещё оставался военным, и нижестоящий по званию офицер не мог его обыскивать, а, судя по всему, к этому и шло.
– Раздевайтесь, – сказал капитан.
Денис разулся, снял куртку, кофту, штаны. Остался в нижнем белье. Капитан поочерёдно брал каждую вещь, выворачивал наизнанку, прощупывал швы. Вытащил из ботинок шнурки, свернул и положил себе в карман. Потом велел задержанному снять всё остальное.
– Капитан, вы серьёзно? – спросил Жигунов. – Я же не какой-нибудь военный преступник, чтобы меня вот так шмонать. Имейте уважение.
– Выполняйте приказ, гражданин задержанный, – сухо отозвался капитан. – А что касается уважения, то вы такое право потеряли после того, как дезертировали с поля боя.
Денис только головой покачал: «Боже, какая чушь. Кто же им всё это наплёл про меня? Хотя чего я гадаю? Рубцова постаралась, чтоб ей». Он последовательно и молча выполнил всё, что ему приказывали дальше. Нагибался, разводил руками, открывал рот, показывал язык. Процедура была крайне унизительная. Гардемарин много раз видел такое в кино, но никогда не предполагал даже, что когда-нибудь сам окажется в такой ситуации.
Потом капитан протянул Жигунову пластиковый контейнер и велел сложить туда все личные вещи. Денис и это выполнил: телефон, портмоне, удостоверение личности, фотография Кати и детей, с которой он никогда не расставался, ключи от дома с брелоком в виде мишки, подаренным Ниночкой на новый год.
– Я вас прошу, только ничего не потеряйте, – немного иронично заметил Гардемарин, тем самым попытавшись хоть как-то поднять тебе упавшее настроение.
– Вы все свои вещи в целости и сохранности получите обратно. В своё время, – прозвучало в ответ.
После того, как обыск был закончен, сотрудник СК вернул задержанному все вещи. Денис оделся и вновь почувствовал себя человеком. К тому же очень хотелось согреться, – в помещении, несмотря на начавшееся недавно лето, было холодно.
– Руки за спину, на выход, – потребовал капитан.
Жигунов повиновался. В коридоре капитана сменил прапорщик. Он повёл задержанного в глубь здания и несколько минут спустя остановился возле камеры. Её дверь открылась с металлическим скрежетом, каким открываются все двери в таких местах – протяжным, визгливым, заставляющим стиснуть зубы.
– Заходите, – сказал прапорщик.
Оказавшись внутри, хирург осмотрелся. Камера была маленькой: пять шагов в длину до стены, на которой под самым потолком, имелось небольшое зарешеченное окошко, и четыре в ширину. Кровать, привинченная к полу. На ней – матрас в пятнах, подушка без наволочки, серое одеяло. У стены в углу – унитаз без бачка, раковина с краном. Под потолком – лампа, закрытая толстым плафоном из армированного стекла.
Пока Жигунов осматривался, дверь за ним лязгнула и закрылась. Доктор постоял несколько секунд, потом медленно прошёл к кровати и сел на нее. Оказалось, что под тощим матрасом нет никакой панцирной сетки, а просто доски. Он провёл рукой по шершавому одеялу, потом опустил взгляд на запястья. Красные полосы от наручников уже почти исчезли, но он всё равно потёр их, словно пытался стереть воспоминание о металле на коже.
Он сидел, смотрел на стену и думал о том, что Катя, наверное, уже понемногу начинает нервничать. Время для посещений в больнице давно закончилось, а мужа всё нет. «Наверное, уже позвонила мне несколько раз, а я не отзываюсь. Может, они его отключили? Как там? Абонент находится вне зоны действия сети или временно отключён. Даже позвонить не дали, гады. Что трудно было дать поговорить минуту?» – рассуждал Гардемарин.
Внутри закипала злость, но в то же время он понимал, что в сложившейся ситуации виноват исключительно сам. Ведь если объективно разобраться, то ему не стоило так поступать. Да, Рубцова тоже повела себя отвратительно, когда отказалась предоставить ему отпуск. Всего каких-то несчастных пять дней, за время которых в госпитале ничего бы не случилось. Да и даже если бы произошло, то оставшиеся бы справились. В первый раз что ли? Ведь выжили после того, как их учреждение почти на куски разнесло.
– Какой же я всё-таки балбес! – печально подумал Жигунов.
Он сильно жалел о том, что сделал. Надо было действовать по-другому: умнее и тоньше. Например, попросить Диму Соболева позвонить кому-нибудь из высокопоставленных военных, его бывших пациентов. Друг, человек обходительный, умный, сумел бы договориться. Потом бы Рубцовой просто позвонили из штаба и настоятельно рекомендовали предоставить капитану Жигунову краткосрочный отпуск, пусть даже за свой счёт.
«Нет, мне надо было махнуть на всё рукой и совершить эту глупость», – горько подумал Денис. Он промаялся от тяжёлых мыслей ещё несколько минут, потом устало лёг на койку и сам не заметил, как задремал.
Разбудил его скрежет замка. Дверь открылась, и в проёме показался всё тот же прапорщик. Или другой? Денис не запомнил лица.
– На выход, – потребовал конвоир.
Денис встал. Тело затекло – он пролежал на жёстком неизвестно сколько времени. В камере не было часов, его собственные остались дома (случайно забыл перед тем, как поехать в больницу), а окошко было настолько крошечным, что через него было трудно понять, какое сейчас время суток. Жигунов прикинул и рассудил, что, вероятно, уже утро. Или всё-таки ещё ночь? Сориентироваться мешал жёлтый свет фонаря.
Кабинет, куда привели задержанного, оказался обычной допросной – посередине стол, по обеим сторонам которого по одному стулу. Жигунову было велено сесть справа, положить руки на столешницу и ожидать. В одиночестве он пробыл всего минуту, и вскоре в помещение вошёл следователь. Им оказался тот высокий, один из двоих, кто задерживал Гардемарина около больницы. Он расположился напротив, положил перед собой на стол ежедневник, ручку. Потом достал из кармана и включил цифровой диктофон.
– Меня зовут Николай Николаевич Мартемьянов. Я старший следователь военного СК. Если хотите, могу предъявить удостоверение.
– Пожалуй, не стоит.
– В таком случае приступим. Назовите свои фамилию, имя, отчество, дату и место рождения, место службы, должность.
Денис назвал. Голос звучал ровно, как на докладе во время медицинской конференции. Мартемьянов сверился со своими данными. Хотя, судя по выражению его лица, в этом он не нуждался, и так всё было заранее известно.
– Капитан Жигунов, – сказал он, – вы обвиняетесь в нарушении уставных правил взаимоотношений между военнослужащими, это часть 2 статьи 336 УК РФ «Оскорбление военнослужащего», а также в самовольном оставлении воинской части, это часть 2 статьи 337 УК РФ. Я спрошу сразу, чтобы в дальнейшем не было недоразумений, и вы бы не передумывали и не говорили, что на вас оказывается давление. Вы свою вину признаёте?
Денис посмотрел в глаза следователю и выдержал паузу, собираясь с мыслями.
– Вину в оскорблении начальника признаю полностью. В тот момент я потерял контроль над собой, и мои слова были недопустимы для офицера. Что касается самовольного оставления части, признаю вину только частично. Я не оставлял место службы с намерением дезертировать или уклониться от исполнения обязанностей навсегда. Я уехал к сыну, который находился в реанимации с инфарктом миокарда, и у меня не было возможности получить отпуск законным путём, потому что начальник госпиталя отказала мне в этой просьбе, не имея на то законных оснований – мой сын действительно был госпитализирован в тяжёлом состоянии, что подтверждается медицинскими документами.
Следователь слушал, не перебивая. Пальцы его лежали на столе неподвижно, только иногда указательный правой руки начинал постукивать по деревянной столешнице – коротко, сухо, как метроном.
– Вы можете подтвердить факт нахождения вашего сына в реанимации документально?
– Могу. Больница номер три, кардиологическое отделение. Главный врач Коваленко – он учился у моего профессора Земцова, и Земцов разговаривал с ним по моей просьбе, также может это подтвердить. Коваленко же подтвердит диагноз и факт госпитализации, а также то, что я обращался за информацией по телефону и мне отказали под предлогом закона о персональных данных. Кроме того, у меня есть мобильный телефон, в котором сохранились звонки моей жене, её сообщения и фотография новорождённого сына, сделанная в роддоме на следующий день после родов.
Следователь делал пометки в блокноте, потом поднял глаза и откинулся на спинку стула.
– Расскажите подробно об обстоятельствах оскорбления начальника – майора Рубцовой Таисии Петровны.
Денис рассказал всё по порядку: как пришёл к ней в кабинет на следующий день после разговора с профессором Земцовым, как просил отпуск, как она отказала, сославшись на нехватку хирургов. Он пробовал давить на жалость, говорить, что она женщина и должна понимать, каково это, когда твой ребёнок серьёзно болен. Рассказал, как она осталась непреклонной, и внутри него что-то оборвалось, он назвал её солдафоншей и непроходимой дурой, схватил со стола стакан с карандашами и ручками и швырнул его в стену. Потом выбежал из кабинета, понимая уже на полпути к жилому модулю, что перешёл все мыслимые границы, но остановиться уже не мог.
Следователь записывал, иногда задавая уточняющие вопросы – был ли стакан стеклянным или пластиковым, куда именно полетели осколки и не поранили ли командира части, угрожал ли капитан Жигунов полковнику Рубцовой физической расправой, употреблял ли нецензурную брань. Денис отвечал честно: стакан пластиковый, осколки разлетелись по всему кабинету, но Рубцову не задели; нецензурной брани тоже не было – только «солдафонша» и «непроходимая дура», что само по себе достаточно скверно.
– В содеянном раскаиваюсь, – добавил Денис. – Я понимаю, что моё поведение недостойно офицера, и готов понести наказание за эту часть обвинения.
Следователь отложил ручку, посмотрел на Дениса долгим взглядом и спросил:
– Вы понимаете, какое наказание вам грозит по статье 337?
– Не совсем. Я всё-таки хирург, а не юрист.
– «Самовольное оставление части или места службы, а равно неявка в срок без уважительных причин на службу продолжительностью свыше двух суток, но не более десяти суток, совершенные военнослужащим, проходящим военную службу по призыву или по контракту, в период мобилизации или военного положения, в военное время либо в условиях вооруженного конфликта или ведения боевых действий, наказываются лишением свободы на срок до пяти лет», – прочитал Мартемьянов со смартфона.
Жигунов некоторое время удручённо молчал. Потом спросил:
– Старший лейтенант, у вас есть дети?
– Да, две девочки. Одной четыре, второй шесть.
– Значит, вы должны меня понять. Я уехал из госпиталя не ради развлечений. Меня сын попросил приехать. Он старший, ему всего семнадцать, и у него больное сердце. Чуть больше года назад ему сделали серьёзную операцию. Когда я услышал, что у него случился инфаркт из-за мелкой стычки с одноклассником, то у меня в голове всё буквально перевернулось. А когда сын сказал по телефону «Папа, я тебя жду», лёжа в реанимации, я не мог остаться.
Следователь молчал несколько секунд, потом кивнул и выключил диктофон.
– Протокол составим завтра. Сейчас вас отведут обратно в камеру.
Денис встал, но не сделал шага к выходу.
– Мне можно позвонить жене?
– Через два часа я оформлю протокол и тогда вызову вас. Дам возможность позвонить в моём присутствии. Предупредите жену, что вы задержаны, и не вздумайте обсуждать обстоятельства дела. Иначе в следующий раз я вам помогать не стану.
– Благодарю, – сказал Гардемарин.