Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 96
После того как уехали особисты, Таисия Петровна почувствовала некоторое облегчение. Она сидела в своём кабинете, прислушиваясь к тому, как затихает в коридоре звук чьих-то удаляющихся шагов, и впервые за последние несколько дней позволила себе выдохнуть по-настоящему – глубоко, всей грудью, до лёгкого головокружения. Разговор с людьми из Особого отдела выдался непростым, но она выдержала его с достоинством: сухо, по-военному, без лишних эмоций доложила об инциденте с Жигуновым, представила письменное объяснение, завизировала протокол. Особисты, два молчаливых человека с непроницаемыми лицами, выслушали её, записали что-то в свои планшеты и удалились так же незаметно, как прибыли.
Теперь оставалось одно – ждать, когда бегство Гардемарина будет рассмотрено наверху, когда придёт решение, и ситуация окончательно разрешится. Вот тогда – Рубцова была в этом уверена – все в этом злосчастном госпитале поймут, кто здесь на самом деле главный. Ни у кого больше не возникнет даже мысли о том, чтобы ей перечить, не говоря уже о том, чтобы хамить, как это сделал Жигунов. Она вспомнила его слова – «вы прячетесь за свою боль, вы натягиваете её на себя, как щит» – и желваки снова заходили на скулах. Ничего. Скоро все поймут.
Рубцова понимала, что это не самый лучший способ укреплять свой авторитет на новом месте службы. Хороший командир завоёвывает уважение подчинённых не страхом, а справедливостью, заботой, профессионализмом. Она знала это. Но на практике, здесь, в прифронтовом госпитале, где каждый день привозят «трёхсотых», где персонал работает на износ, и нервы натянуты до предела, – здесь требовалось действовать жёстко и решительно. Иначе – она знала это по опыту – начнётся разброд и шатание. Стоит только дать слабину, стоит лишь немного проявить мягкость – и всё, конец дисциплине. Сядут на шею и свесят ножки.
Она вспомнила свою первую командировку на Кавказ. Начало двухтысячных. Полевой госпиталь под райцентром – палатки, установленные прямо на поле и продуваемые всеми ветрами, керосиновые лампы вместо нормального освещения, вода, которую привозили раз в три дня в цистерне, и бесконечный поток раненых. Командовал госпиталем тогда полковник Гришин – немолодой уже человек, уставший от жизни и от войны, который предпочитал не вмешиваться в дела подчинённых, пока они сами как-нибудь справляются.
Этим они и занимались до поры до времени. Пока ещё были силы терпеть все неудобства. А потом начались перебои со снабжением. Сначала задержали зарплату – на месяц, на два, на три. Потом перестали выдавать продуктовые пайки. Солдатам ещё что-то перепадало с армейских складов, хотя и их пищевое довольствие было отвратительным, а вольнонаёмному персоналу – медсёстрам, санитарам, поварам – не доставалось ничего. Они работали сутками, полуголодные, и военным приходилось их подкармливать, отрывая часть своего и без того скудного рациона.
Однажды они не выдержали. Собрались утром у штабной палатки – человек тридцать, в основном женщины, – и объявили голодовку. Сказали, что она протянется до тех пор, пока им не выплатят всё, что причитается. Ситуация была неслыханной. Напоминало бунт, что в зоне боевых действий – страшное преступление. Но даже командир госпиталя ничего не мог с этим поделать. Куда бы он ни звонил, к кому бы ни обращался, ничего не помогало.
Голодовка продлилась меньше трёх суток. Но за это время в госпитале едва не случилась катастрофа: раненых принимать стало некому, перевязки и процедуры не делались, операции встали. Да и как работать, если медперсонал качает от голода, и нет даже минимального набора необходимых препаратов? Хорошо, что поток трёхсотых в те дни по случайности оказался небольшим, иначе могли быть жертвы.
Через два дня после начала голодовки в госпиталь приехал заместитель командующего округом по тылу – огромный, краснолицый генерал, который орал на всех благим матом и не только благим. Он обещал разобраться, наказать виновных, грозил всеми карами небесными, но толку от его визита не было никакого. Уехал – и всё осталось по-прежнему. К тому же, как поняли участники голодовки, генерал больше разозлился на них самих, а не на своих подчинённых, которые окончательно заворовались.
Изменения произошли только после того, как о событиях в госпитале узнали центральные СМИ. Какой-то репортёр, проезжавший через городок транзитом, услышал о голодовке от местных жителей, пробрался в госпиталь, поговорил с людьми – и через неделю на одном из федеральных каналов вышел сюжет. Трёхминутный репортаж, показанный в вечерних новостях, сделал больше, чем все грозные генералы вместе взятые. После него в госпиталь срочно привезли продукты, выплатили задолженность, сменили начальника снабжения. Не сразу, но ситуация реально улучшилась.
Таисия Петровна хорошо запомнила тот урок. С тех пор она знала, что слабость руководства ведёт к бунту, а бунт – к хаосу. И поклялась себе, что в её госпитале такого не случится никогда. Даже если для этого придётся быть жёсткой. Даже если её будут ненавидеть. Она отогнала воспоминания и вернулась к текущим делам. Нужно было проверить заявку на медикаменты, подписать график дежурств, ответить на запрос из штаба. За окном уже темнело. Где-то вдалеке, на линии фронта, мерцали сполохи.
В половине одиннадцатого, когда Рубцова уже собиралась идти в жилой модуль, чтобы хоть немного поспать, в коридоре завыла сирена. Она вышла из кабинета, на ходу набрасывая халат. У входа в приёмное отделение уже суетились санитары, выгружали носилки из подъехавшего санитарного «Урала», Петракова готовила операционную.
Таисия Петровна подошла к первой каталке. На ней лежал молодой боец лет двадцати пяти, в разорванной, пропитанной бурыми пятнами форме. Осколочное ранение правой половины грудной клетки – осколок прошёл по касательной, повредил мягкие ткани, обнажив рёбра, но, судя по всему, глубже не проник. Однако кровопотеря была значительной: лицо бледное, губы синие, пульс слабый. Сопровождающие фельдшеры из эвакуационного батальона сообщили, что «трёхсотого» ранило больше четырёх суток назад, и всё это время он находился в серой зоне, куда невозможно было добраться из-за дронов противника.
– Этого в операционную, – скомандовала Рубцова. – Кто ассистирует?
– Бушмарин, – ответила Галина Николаевна, появляясь из дверей операционной. – Соболев занят – у него полостная операция. Доктор Жигунов…
– Знаю, – оборвала её Рубцова. Даже одно упоминание Гардемарина заставляло её лицо скривиться.
Через семь минут Лавр Анатольевич стоял напротив неё, готовый к новым испытаниям. Вид у него был, как всегда, безупречный: форма выглажена, волосы аккуратно причёсаны, усы подстрижены. Но выражение лица было таким, какого Рубцова у него ещё не видела. Не холодная вежливость, не сдержанная ирония – а спокойная, тяжёлая, как свинец, решимость. Так смотрят люди, которые долго молчали и наконец решили заговорить.
– Госпожа майор, – произнёс он, не дожидаясь, пока она начнёт операцию. – Разрешите к вам обратиться.
– Слушаю, Лавр Анатольевич. Только быстро. У нас раненый на столе.
– Я не отниму у вас много времени, – он прочистил горло. – Я лишь хочу довести до вашего сведения, как начальника этой воинской части, что оцениваю поступок, совершённый вами в отношении штабс-капитана Жигунова, как крайне низменный и подлый. Вероятно, и даже наверняка мои слова вам категорически не понравятся. Но внутреннее понимание чести и достоинства заставляет меня быть с вами откровенным.
Рубцова замерла. Рука, тянувшаяся за перчаткой, остановилась в воздухе.
– Повторите, что вы сказали?
– Что ваш поступок в отношении штабс-капитана – это подлость, – повторил доктор Бушмарин, глядя Рубцовой прямо в глаза. – Вы не разрешили ему поехать к сыну. К больному сыну, Таисия Петровна. Мальчик перенёс инфаркт, а прежде тяжелейшую операцию на открытом сердце, которую ему провели в Петербурге в клинике имени Земского. Супруга капитана буквально на днях родила и не могла навестить старшего сына. И вместо того, чтобы дать возможность Денису Владимировичу навестить близких, вы сказали ему категорическое «нет». Что и привело к дальнейшим последствиям. Если меня спросят о том, считаю ли я врача Жигунова предателем или трусом, а уж тем более дезертиром, то я со всей ответственностью скажу, что нет. Он прекрасный хирург и отважный воин. А вот то, что он уехал отсюда, в этом виноваты исключительно вы одна. Более к вышесказанному мне добавить нечего.
В операционной повисла тишина. Петракова, стоявшая у стола с инструментами, застыла. Анестезиолог Пал Палыч, которому за все годы службы здесь ещё не доводилось слышать ничего подобного, замер около своей аппаратуры. Рубцова стояла, вцепившись пальцами в край операционного стола. Лицо её пошло красными пятнами – от гнева, от неожиданности, от того, что этот капитанишка, липовый гусар с его дурацкими усами, посмел сказать ей такое. Прямо в лицо и при свидетелях.
– Капитан Бушмарин, – произнесла она тихим, угрожающим голосом, – вы забываетесь. Никто вам не давал права разговаривать со мной в таком…
– Позвольте с вами не согласиться, сударыня, – перебил он. – Я имею право, потому что офицер и видел, как работает хирург Жигунов. Он спасает бойцов и командиров нашей армии. То есть безупречно выполнят свои прямые должностные обязанности – то, чего вы от нас требуете каждый день. Когда же ему самому понадобилась помощь, вы плюнули ему в душу. А не вы ли, сударыня, недавно в своей речи, обращённой к служащим нашего госпиталя, рассуждали о принципах гуманности? И не у нас ли с вами вышел спор о том, что медицинские протоколы не могут и не должны быть важнее пациентов. Но не прошло и недели, как вы сами растоптали человека. Ради чего? Дисциплины? Пожелали показать, кто здесь главный? Но мы уже в армии, и вы и так назначены руководить этой воинской частью. Чего ж вам ещё? Фельдмаршальский жезл?
– Я не обязана перед вами отчитываться, – отрезала Рубцова. – Жигунов написал рапорт. Я отказала в рамках своих полномочий. У нас нехватка рук, вы это знаете не хуже меня. Если бы каждый...
– Денис не «каждый»! – Бушмарин повысил голос, и это было так неожиданно, так непохоже на его обычную сдержанность, что Рубцова невольно отшатнулась. – Денис – лучший хирург после Соболева. Он работал на износ. Не жаловался и не просил поблажек, он просто честно исполнял свой долг. И когда ему понадобились всего пять дней, чтобы съездить к больному ребёнку, вы ответили: «Нет». Что ж, сударыня, вы своего добились: одним хирургом меньше. И если всё для штабс-капитана Жигунова сложится отрицательно, то одного хирурга лишится не только наш госпиталь, но и вся отечественная медицина.
Он замолчал. Тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Усы его, всегда такие аккуратные, сейчас топорщились, и весь он был похож на взъерошенного, разгневанного кота, которого загнали в угол и который наконец решил показать когти.
Рубцова смотрела на него, и внутри у неё происходило странное. С одной стороны – ярость. Жгучая, почти нестерпимая ярость на этого капитана, который посмел судить её. С другой стороны – что-то ещё. Кажется, похожее на стыд. Потому что он был чудовищно, беспощадно прав. Она действительно не разрешила Жигунову съездить к сыну. И сделала это не потому, что не могла, – могла, хотя и прикрылась весьма правдивыми аргументами. Сделала, потому что хотела показать: здесь решает она. Принцип единоначалия в армии никто не отменял.
– Всё сказали? – спросила она глухо.
– Так точно-с.
– Тогда встаньте к столу. У нас раненый.
Бушмарин несколько секунд смотрел на неё, словно ожидая продолжения серьёзного разговора. Не дождался. Молча натянул перчатки и встал напротив. Петракова, опомнившись, засуетилась с инструментами. Анестезиолог поправил капельницу.
– Начинаем, – скомандовала Рубцова и склонилась над раной. Осколок прошёл вдоль четвёртого и пятого ребра справа, разорвал мягкие ткани, обнажил надкостницу, но в плевральную полость не проник. Кровотечение – умеренное, но мешало обзору.
– Отсос.
Бушмарин подал инструмент. Руки его двигались чётко, без суеты. Он знал, что нужно делать ещё до того, как она успевала произнести команду. Зажим. Тампон. Ещё зажим. Салфетка. Они сосредоточенно работали. Размеренно пищал кардиомонитор. Тихонько шипел подаваемый пациенту кислород. Со стороны могло показаться, что всё мирно и спокойно, однако напряжение, возникшее несколько минут назад между двумя хирургами, никуда не исчезло. Оно просто ушло вглубь, как заноза, и готовилось воспалиться.
Работая, Рубцова старалась не смотреть на маску на лице Бушмарина, под которой скрывались его холёные, вызывающие, аккуратные усы. Они и после той ссоры будили в ней глухую, иррациональную неприязнь, с которой она ничего не могла поделать. Тот майор. Кораблёв. Пшеничные усы, закрученные вверх. Самодовольная ухмылка. «Хорошая из тебя хирург получилась. Но баба ты всё равно никакая». Она загнала эту память глубоко в подсознание, но каждый раз, когда перед ней оказывался мужчина с усами, память эта поднималась, как илистое облако в чистой воде, превращая её в муть.
– Зажим, – сказала она, отводя взгляд.
– Готово.
– Теперь дренаж. Мелкий.
– Подаю.
Они работали около часа. Рубцова аккуратно извлекла из раны несколько мелких осколков, промыла раневую поверхность антисептиком, наложила швы на повреждённые сосуды. Бушмарин ассистировал безупречно. Один раз их руки встретились над операционным полем, и это не вызвало ни заминки, ни неловкости. Только странное, мимолётное ощущение: «А ведь он отличный хирург, этот Гусар. И он прав насчёт Жигунова… козёл усатый». Она отогнала эту мысль. Не время. Не место.
– Заканчиваем, – произнесла наконец Рубцова, накладывая последний шов. – Дренаж оставляем на двое суток. Антибиотики – по схеме. Состояние стабильное.
– Понял, – ответил Бушмарин. – Я оформлю карту.
Они стянули перчатки, бросили их в утилизатор. У раковины Бушмарин задержался, и Рубцова почувствовала на себе его взгляд – тяжёлый, невысказанный.
– Что ещё, Лавр Анатольевич?
– Ничего, – ответил он. – Я всё сказал.
– Тогда идите. Работайте.
Он кивнул и вышел. Рубцова осталась в операционной одна. Она стояла, глядя на пустой стол, и внутри у неё происходило то, чего не позволяла себе давно: сомневаться. В своей правоте, методах работы с подчинёнными. Даже в том, что избранная линия поведения – жёсткая, бескомпромиссная, – действительно оправдана.
Вспомнились недавние слова Бушмарина. Они жгли, как пощёчина – хлёсткая, неожиданная, отрезвляющая. Она вспомнила ту кавказскую командировку, голодовку и краснолицего генерала, который орал на измученных людей. Тогда доктор Рубцова сама стояла в толпе голодающих – молодая, злая, готовая бороться до конца. Она ненавидела этого генерала за равнодушие, за «я сказал – вам исполнять» и полное нежелание видеть в подчинённых живых людей. И вот теперь сама, получается, стала таким генералом. Только не для всех служащих госпиталя, а всего лишь для одного.
Она села на стул возле операционного стола. Закрыла лицо руками. Ей хотелось плакать, но она не могла – слишком давно разучилась.
В коридоре послышались шаги. В дверь заглянула доктор Прошина.
– Таисия Петровна, – сказала она, – там ещё один раненый. Готовим к операции. Вы как?
– Нормально, – Рубцова поднялась. – Сейчас иду.
Она одёрнула халат, поправила шапочку. Лицо её вновь приняло привычное жёсткое выражение. Вскоре вошла в соседнюю предоперационную, где санитары уже готовили следующего раненого. Бушмарин стоял у стены, скрестив руки на груди. Их взгляды встретились – и на этот раз Рубцова не отвела глаз.
– Если вы мне сейчас хоть слово про Жигунова скажете, я вас удалю отсюда, – прошипела она.
В ответ Гусар только молча кивнул и промолчал.