Он сделал вид, что ничего не случилось. Это было страшнее, чем если бы дал леща.
Макар вернулся с работы раньше, чем положено. Я услышала, как в замке поворачивается ключ, и не успела ничего — ни накинуть простыню, ни вытолкать Мстислава в окно, ни даже придумать враньё.
Мстислав лежал на нашей кровати, тоже не прикрытый. Смотрел на дверь широко открытыми глазами.
Макар вошёл, держа в руке пакет с продуктами. Яблоки, хлеб, кефир. Поставил пакет на тумбу. Повесил на стул. Потом только посмотрел на нас, замерших, в чем мать родила.
Он смотрел долго. Я не дышала. Мстислав тоже. Даже муха на подоконнике замерла и запаслась попкорном.
— Здравствуй, Мстислав, — сказал Макар. — Давно не виделись.
Голос ровный, как асфальт.
Мстислав открыл рот. Закрыл. У него не нашлось слов. Он вообще был мастер красивых слов — стихи читал, комплименты рассыпал, как семечки. А тут молчал.
— Ты бы, Клава, прикрылась, — сказал Макар мне. — Простынь возьми. На улице похолодало, не дело.
Я взяла простынь. Руки тряслись. Макар тем временем развязал шнурки, снял ботинки, поставил их ровно, как всегда. Прошёл на кухню. Поставил чайник.
— Мстислав, чай будешь? — крикнул он из коридора. — У меня «Грей» остался, твой любимый.
Мстислав сидел на кровати, натягивал штаны. Пальцы не слушались, молния заела. Я смотрела на его спину и не узнавала её. Спина была белая, жалкая, с прыщиками на лопатках.
Он всегда казался мне огромным. А тут съёжился.
Мы вышли на кухню. Я накинула свой халатик. Макар разлил чай. Поставил перед Мстиславом его любимую кружку — синюю, с трещиной, ещё из Икеи. Мстислав взял кружку, руки дрожали.
— Братан, — сказал Мстислав. — Давай поговорим.
— Поговорим, — сказал Макар. — Сначала чай допей.
Мы пили чай. Я смотрела в стол. На пятно от вишнёвого варенья, которое не оттирается уже полгода. На крошки. На ворсинки на скатерти, которую надо было сменить ещё в прошлую пятницу. Я вдруг заметила, какая грязная у меня кухня. Грязная и бедная. Половицы скрипят, розетка сломана, на подоконнике рассада в стаканчиках из-под сметаны.
— У тебя рассада хорошая, — сказал Макар, проследив за моим взглядом. — Помидоры? Или перцы?
— Перцы, — сказала я.
— Крепкие. Молодец, Клава.
Он сказал это спокойно, как всегда. Макар всегда был спокойный. С работы приходил — ужинал, мыл посуду, чинил розетки, смотрел новости. Тихо вытирал ноги перед дверью. Никогда не орал. Никогда не бил. Никогда даже голос не повышал.
И сейчас вот чай разливал.
— Я вот что думаю, — сказал Макар, поставив чашку на блюдце. Аккуратно, чтобы не звякнуло. — Ты, Мстислав, моим ключом пользуешься? Или Клава дверь открыла?
— Ключом, — сказал Мстислав.
— Каким?
— Запасным. Под ковриком.
— А, ну да. Я и забыл, что он там. Надо убрать.
Макар встал, вышел в коридор, поднял коврик, забрал ключ. Положил в карман. Вернулся, сел.
— Так спокойнее, — сказал он. — А то мало ли.
Мстислав молчал. Я молчала. На плите остывал чайник, Макар снова включил его.
— Ты давно у нас не был, — сказал Макар. — С зимы? С Нового года?
— С марта, — сказал Мстислав.
— С марта, — повторил Макар. Кивнул. — То есть уже три месяца. Я думал, ты в командировках.
— Я был в командировках.
— Понятно.
Он встал, открыл холодильник, достал сыр, колбасу, масло. Нарезал на доске. Выложил на тарелку. Поставил на стол.
— Ешь, Мстислав. Ты худой какой-то. Клава, ты его плохо кормишь.
Я не подняла глаз.
— Я вообще сыр не ем, — сказал Мстислав.
— Ах да. Забыл. А маринованные огурцы? Я закатывал осенью. Клава, достань огурцы.
Я встала, достала банку. Открыла. Пальцы скользили по крышке. Огуречный рассол брызнул на фартук. Я вытерла рукавом.
— Вот это дело, — сказал Макар, взяв огурец. — Хрустят. Помнишь, Мстислав, мы с тобой летом на даче огурцы поливали? Ты в шортах ходил, Клава на тебя смотрела. Я тогда ещё подумал: смотрит как-то долго. Не так, как-то.
Я замерла.
— Ты знал? — спросила я.
— Не знал. Догадывался. Разница есть.
Он спокойно жевал огурец. Хрустел. Смотрел в окно. За окном темнело, фонари ещё не зажгли, и двор был серый, как тарелка.
— И долго вы? — спросил он. — С марта?
— С января, — сказал Мстислав.
— Ого. А я на Новый год тебе шампанское дарил. Помнишь? Ты сказал: «Брат, ты лучший».
— Я помню.
— И пили его вместе. Втроём. Ты, я и Клава. А потом водочку. А потом ром. А потом я уснул на диване, а вы пошли на кухню мыть посуду. Мыли долго. Часа два, я засёк, хоть и был в кондиции.
Мстислав положил кружку. Она стукнула о стол. Громко.
— Зачем ты это говоришь? — спросил он.
— Чтобы ты знал, что я знаю.
Тишина. Слышно было, как в подъезде хлопнула дверь. Кто-то поднимался по лестнице. Женщина с ребёнком, ребёнок плакал. Обычные вечерние звуки. А у нас на кухне пахло огурцами, сыром, и этим запахом приторной правильности, которую Макар создавал вокруг себя всегда.
— Убирайся, — сказал Макар.
Не повысил голос. Просто сказал.
— Что? — переспросил Мстислав.
— Я сказал: убирайся. Ты услышал. Собирай вещи и уходи. Ключ я забрал, так что больше без стука не войдёшь. А Клава останется.
Мстислав посмотрел на меня. Я — в стол.
— Клава, — сказал он. — Ты как?
— Она никак, — ответил за меня Макар. — Она пока поживёт здесь. Подумает.
— О чём?
— О том, хочет ли она быть с тем, кто спал с женой брата. Нормально ли – спать с женой брата?
— Мы не… — начал Мстислав.
— А какая разница? Хотел — не хотел. Ты переспал с моей женой. В моей постели. На моих простынях. Клава, ты постирай сегодня, ладно? Завтра выходной.
Я кивнула.
Мстислав встал. Вышел в коридор. Обулся. Посмотрел на меня.
— Клава, — сказал он. — Позвони.
Я молчала.
Макар стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Не широко, не угрожающе. Просто стоял.
— Мстислав, — сказал он. — Передавай привет матери. И отцу. Пусть знают, какой у них сынок.
Мстислав побелел. Рванул дверь, вышел, хлопнул.
Мы остались вдвоём.
Макар прошел на кухню. Поставил тарелку с нарезанной колбасой в холодильник, аккуратно накрыв её плёнкой. Банку с огурцами убрал. Вытер стол.
— Ложись спать, Клава, — сказал он. — Я на диване.
— Макар.
— Что?
— Ты простишь?
Он посмотрел на меня. Секунду. Потом сказал:
— Я не знаю.
Он лёг на диван. Я — в спальне, на мокрых после нас простынях. Лежала и смотрела в потолок. В квартире было темно, тихо, только холодильник гудел.
Утром я проснулась от запаха кофе.
Макар стоял у плиты, жарил яичницу. Четыре яйца, мою любимую, с помидорами. Я вышла в халате, села за стол. Он поставил передо мной тарелку. Положил вилку. Налил кофе.
— Ешь, — сказал он.
Я ела. Яичница была вкусная. Помидоры сладкие.
— Что теперь будет? — спросила я.
— А что ты хочешь?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
Он сел напротив. Свою яичницу не тронул. Сидел, смотрел, как я ем.
— Ты красивая сегодня, — сказал он. — Выспалась, наверное.
Это было страшнее, чем если бы он ударил.
Дальше — день за днём. Он вставал в шесть, готовил завтрак. Покупал цветы. Ставил в вазу, ту самую, из-под которой я вытирала пыль, когда Мстислав приходил, чтобы она не пылилась. Макар мыл окна. Починил розетку. Сменил лампочку в ванной. Купил новый коврик в прихожую — мягкий, бежевый.
Он стал лучше. Гораздо лучше. Чем лучше он становился, тем хуже было мне.
Я не спала с ним. Он не просил. Ложился на диван, включал телевизор, смотрел футбол на низкой громкости. Утром здоровался. Вечером спрашивал: «Как дела, Клава?»
Я не выдерживала.
— Скажи что-нибудь, — попросила я на пятый день. — Поругай меня. Ударь. Но не молчи.
— Я не буду тебя бить, — сказал он. — Я тебя люблю.
— За что?
— За то, что ты есть.
Я ушла в ванную, закрылась, села на край и заплакала. Он не стучался. Не спрашивал, жива ли. Просто ждал.
На десятый день позвонил Мстислав.
Я взяла трубку в туалете, шепотом.
— Клава, — сказал он. — Я скучаю. Уходи от него.
— Куда?
— Ко мне.
— А жена?
— Я с ней поговорю.
— Ты с ней никогда не поговоришь. Ты трус.
Он помолчал.
— Ты тоже трусиха, — сказал он. — Сидишь там, на готовых завтраках. Я знаю, он тебя не бьёт. Он тебя жалеет. А ты хочешь, чтобы тебя жалели?
Я сбросила звонок.
Выйдя из ванной, я увидела Макара. Он стоял у окна, смотрел на улицу. Обернулся.
— Мстислав звонил? — спросил он.
— Да.
— Что сказал?
— Сказал, что я трусиха.
— А ты?
Я молчала.
Он подошёл, взял меня за руку. Пальцы тёплые, сухие. У Мстислава вечно потные, липкие. А у Макара — как наждак, рабочие.
— Клава, — сказал он. — Я на неделю уезжаю. В командировку. Ключи я тебе оставлю. Захочется его позвать — позови. Я не узнаю. Но ты потом решишь, с кем остаёшься. Только честно. Без меня.
Он уехал в понедельник утром.
Я просидела три дня одна. Ела йогурты, смотрела сериалы, не мыла посуду. На третий день позвонила Мстиславу.
— Приходи, — сказала я.
Он пришёл через час.
Мы сидели на кухне. Пили вино из тех бутылок, которые Макар купил к моему дню рождения. Мстислав оглядывался, будто боялся, что Макар выскочит из шкафа.
— Не бойся, — сказала я. — Он в командировке.
— Я не боюсь.
— Ты боишься.
Он хотел меня поцеловать. Я отвернулась.
— Что с тобой? — спросил он.
— Не знаю.
— Ты меня больше не хочешь?
Я посмотрела на него. Красивый. Стихи читает. Потные ладони. И вдруг я увидела его как будто впервые: прыщи на спине, которые я трогала губами; дешёвый гель для душа, которым он пользовался; его привычку оставлять волосы в раковине. И главное — пустоту. Под всей этой красотой была пустота. Как в банке из-под огурцов, когда их уже съели.
— Уходи, — сказала я.
— Что?
— Уходи, Мстислав. Пожалуйста. Уходи.
Он встал. Собрался молча. У двери замер.
— Клава, — сказал он. — Ты меня любила хоть когда-нибудь?
Я не ответила.
Он ушёл.
Я сидела на кухне до вечера. Потом взяла тряпку, ведро, начала мыть полы. Отмыла коридор, кухню, ванную. Сменила простыни. Выбросила мусор. Поставила цветы в вазу — те, которые Макар купил перед отъездом, они уже завяли, но я всё равно поставила.
Потом села на диван и стала ждать.
Макар вернулся в пятницу вечером. Я слышала, как он поднимается по лестнице, тяжёлый, с сумкой. Ключ повернулся. Он вошёл, снял ботинки. Поставил ровно.
— Здравствуй, Клава, — сказал он.
— Здравствуй, — сказала я.
Он прошёл на кухню. Увидел чистый пол, вымытые окна, завядшие цветы в вазе. Поставил чайник.
— Он приходил? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— И?
— Я попросила его уйти.
Макар повернулся. Посмотрел на меня. В его глазах не было победы. Не было облегчения. Там было что-то другое — усталость. И ещё что-то, чего я раньше не видела. Кажется, сожаление.
— Клава, — сказал он. — Я знал, что ты позовёшь его. Я специально уехал.
Я замерла.
— Зачем?
— Чтобы ты поняла. Не с ним. Сама. Без меня.
Он разлил чай. Поставил передо мной кружку — мою, с отбитым краем.
— Я не вернусь к тебе, — сказал он. — Не сейчас. Может, никогда.
— Макар.
— Ты меня предала. Я простить могу. Но забыть — нет. И жить с тем, кто спал с моим братом в моей постели… я не знаю как. Пока не знаю.
Я смотрела на него. На седину на висках, которой не было год назад. На морщины у глаз. На спокойные, сложенные на столе руки.
— Ты уходишь? — спросила я.
— Да. Квартиру я оставляю тебе. Вещи заберу на выходных. Можешь звать его. Можешь не звать. Можешь звать кого захочешь. Я не буду проверять.
Он допил чай, помыл кружку, поставил в сушилку. Достал из сумки пакет — купил мне лимон и шоколадку. Положил на стол. Надел куртку, ботинки. У двери остановился.
— Клава, — сказал он. — Я тебя больше не люблю.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка.
Я сидела на кухне одна. Смотрела на шоколадку, лимон, заварной чайник, чистый пол. На подоконнике стояла рассада — перцы, уже высокие, скоро в грунт высаживать.
Я взяла телефон. Ни одного сообщения. Ни от Макара, ни от Мстислава.
Я выключила телефон. Положила на стол. Обняла себя руками. Было холодно, хотя на улице май.
В коридоре на коврике лежали забытые им тапки. Старые, серые, с оторванной подошвой.
Я не выкинула их. Надела. Прошлась по квартире.
Она была чистая. Пустая. Моя. Но не моя.
Села на диван и заплакала. Медленно, без звука, как плачут, когда выхода нет.
Рекомендую почитать: