Виктор уходит. Богдан убаюканный на моих руках, снова посапывает – после компресса жар немного спал, дыхание выровнялось. Катаев обещал вернуться через час с вещами и лекарством.
Оставшись одна, сажусь в кресло, укачиваю внука. Смотрю на его длинные ресницы, на пухлые губы, на ямочку на подбородке – Лешину ямочку. Богдан так похож на моего сына, что это причиняет физическую боль. Но теперь я знаю, что это не Лешины черты. Это Оводовские. Все они одинаковые – порода, которой Гриша так гордится.
И стоит мне об этом подумать, как в прихожей гремит замок.
- Ира? – голос Гриши разносится по коридору. Басит, как всегда, властно, уверенно. – Ты чего трубку не берешь?
По звукам шагов понимаю, что он проходит в гостиную, потом на кухню, в нашу спальню.
- Ира!
Наконец догадывается заглянуть в спальню. И я вижу, как его лицо вытягивается от удивления, непонимания. И напоследок – от злости. Потому что он видит на моих руках Богдана, который, по его мнению, тоже должен был уехать с матерью.
- Ты почему еще здесь? – рявкает он, даже не поздоровавшись. – И почему... – он кивает на внука, – он с тобой?
- Не ори, – говорю шепотом, – ребенка разбудишь.
Гриша кривится:
- Где Наташа?
- В смысле, ты же сам сказал, что получила место в университете. Или это очередное вранье от товарища полковника?
Гриша морщится.
· Записку написала, что не может его воспитывать - и уехала.
- Куда?
- Как куда, гастролировать с цирковой труппой, разумеется.
Муж смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая. Потом снова переводит взгляд на Богдана. В его глазах нет ни любви, ни нежности к ребенку, которого он почти два года внуком считал. Только чистое неприкрытое раздражение. И ничего больше.
- И оставила его на нас. Видал я конечно разных птиц, но таких кукушек ни разу. А ведь мне эта Наташа с самого начала не понравилась, но нет же, надо было притащить ее в дом.
- Серьезно? Гриш, ты серьезно?! Я виновата во всем этом, - неопределенно обвожу комнату взглядом. – Или все таки, есть другой человек, который это сотворил?
Гриша опускается на диван напротив меня и устало закрывает лицо ладонями.
- Заварил, Ир, - доносится глухой шепот. - И готов жизнь положить, чтобы это исправить. Я оче перед тобой виноват. Не знаю, как ты на меня смотришь.
- С ненавистью.
- Понимаю, - соглашается он. – Но это пройдет. Я все сделаю, чтобы ты снова смогла мне доверять.
Я даже не успеваю сказать, что нет такого способа, и что после их предательства я никогда не смогу снова смотреть на мужа, как раньше, но вдруг он говорит такое, отчего мое сердце разбивается окончательно.
- Ладно, ты не волнуйся, пожалуйста. Я это все заварил, я и исправлю. Найду Наташу, а если не получится, то как-нибудь решу. Господи, скажи она раньше, я бы уже тогда все исправил!
- А что бы ты сделал, Гриш? Как исправил?
- На операцию бы её отправил, конечно же, – отвечает муж, не задумавшись ни на секунду.
И мне от этого становится так больно, что я кусаю палец свободной руки, чтобы не застонать в голос. Конечно же он отправил бы её, само собой.
- Как смешно, Гриш, – отвечаю глухо. – Я ведь думала, до последнего думала, что ты бы сказал другое.
- Что?
- Что никогда бы с ней не переспал, например. Вот это не привело бы к последствиям, а не отправить Наташу к врачу.
- Потому что я не мечтатель, а реалист. Случилось ужасное, и мне нужно разгребать ее последствия, пока ты придираешься к словам. Ты же видишь, как мне плохо от всего этого!
Он говорит это громче, резче, и Богдан снова начинает нервно кряхтеть. Я начинаю мягко его покачивать, чтобы опять не расплакался. А муж смотрит на это нетерпеливо, ведь раньше в любой ситуации именно он был моим приоритетом. Но всё же не торопит, ждет, что я ему отвечу. И выглядит при этом таким несчастным, таким потерянным.
- Вижу, Гриш, – киваю, – конечно вижу.
И улыбаюсь при этом. Гриша смотрит на меня с надеждой, в глазах мелькает что-то детское, беспомощное.
- Ирочка, просто дай мне шанс. Я все сделаю, все исправлю. И мы заживём, как раньше. Как раньше, Ир. Ты же тоже этого хочешь, да?
Я так хорошо его знаю, что могу сказать, о чем он сейчас думает. Что я наконец-то смягчилась. Думает, сейчас я привычно скажу: «Ладно, проехали». И всё вернется на круги своя. Что у него получилось уладить и этот косяк. Эх, Оводов...
Смотрю на его седой ёжик, на морщины вокруг глаз. На руки, сжатые в кулаки. И чувствую, как внутри что-то с треском обрывается.
И, нет, я не даю ему шанса, я как раз хочу убедиться в том, что никаких шансов нет, и не будет.
- Ладно, – говорю тихо. – Скажи мне, как это было. Расскажи.
- Что – как?
- Всё. С самого начала. Как вы... – я запинаюсь, горло перехватывает, – как вы оказались в одной постели.
- Ир, ну зачем тебе это? – он морщится, отводит взгляд. – Только больнее будет.
- Мне уже больно, Гриш. Хуже уже вряд ли будет. Рассказывай.
Он молчит недолго. Поднимается на ноги. Потом тяжело вздыхает, проводит ладонью по лицу.
- Она пришла ко мне в кабинет. Через несколько дней после того, как все началось. Сама напросилась, и пришла. Плакала, кричала, я просто хотел, чтобы она замолчала. Я пытался её утешить. Как отец, понимаешь? Как старший товарищ. А она...
- Она что?
- Сама меня соблазнила, – он неприязненно щурит глаза. – Я как под гипнозом был, ей Богу. Может она и правда меня приворожила, не пойму. Короче, я не устоял. Ира, кто бы устоял? Тем более ты помнишь, в каком я был состоянии, сам не свой. Я просто не подумал. Один раз. Это было один раз!
А я слушаю всё, что он говорит таким уверенным голосом, вспоминаю, что мне накануне говорила Наташа, и с горечью понимаю, что Оводов правда так думает. Правда верит в эту версию случившегося. Что Наташа сама набросилась. Что он просто не устоял. Как будто он – пассивная жертва обстоятельств, а не взрослый мужик, который изменил с невестой своего сына.
- Один раз? – переспрашиваю, глядя в глаза.
- Один. – командным голосом отвечает муж.
- И ты хочешь, чтобы я в это поверила, да?
- Да. Потому что это правда.
- Но я тебе не верю, Гриш. Прости, конечно. Но нет. Так что собирай свои вещи и уходи отсюда.
- В смысле? Куда?
Киваю.
- В штаб.
- Ира, это даже смешно. На диване в коридоре в раскоряку спать?
- Где с Наташей изменял, там и спи.
- Ира, ты меня вообще слышишь? – рявкает так громко, что внук начинает хныкать.
- Тише! Ты мне ребенка разбудишь!
- Какого ребенка? Ты понимаешь, что это не ребенок, а катастрофа?! Он всё разрушит, Ира! Мою карьеру, мою репутацию, нашу семью!
Богдан просыпается, испуганно смотрит на деда, морщит нос, губы. Я качаю его, глажу по спинке, а сама чувствую, как во мне закипает злость.
- Очнись, Гриша! – теперь кричу и я. – Разрушил всё ты! Ты, ты, подлец, я же тебе так верила, я тебя так любила, я жизнь за тебя положить была готова, на край света за тобой бы пошла! Да я и шла за тобой! Всегда шла! Всегда выбирала тебя, а не себя, и не просила ничего в ответ, а ты… ты… Боже, какой ты негодяй, Гриша! Как я тебя ненавижу…
- Ирочка, я исправлю! Я все исправлю.
Оводов… плачет. Впервые в жизни мой муж, моя скала, моя глыба начинает плакать.
Никогда раньше, ни во время первого выкидыша, сложного, на поздних сроках, когда врачи не знали, выживу ли я вообще.
Ни когда впервые увидел нашего сына – Лешу.
Ни когда хоронил отца.
Ни в тот самый страшный день, когда нам пришли самые страшные в мире новости.
Никогда раньше мой муж не плакал. Сейчас же рыдает до хрипа, так что грудь ходуном ходит.
- Ир, я все исправлю, клянусь, просто дай мне шанс.
- Хорошо, - отвечаю медленно. Таким странным голосом, будто он не мой вовсе. Будто это не я говорю, а механическая кукла. – Я дам шанс, а ты дашь мне время. Гриша, мне нужно побыть с этим наедине, прожить это и тогда, тогда возможно, у нас все получится.
Вру. Но сама себе верю. Чтобы и он поверил тоже. И наконец ушел, оставив меня одну.
Точнее с Богданом, одной я уже никогда не буду.
Прижимаю к себе внука, как самое ценное в мире сокровище. И молюсь о том, чтобы Гриша просто ушел. У меня нет сил на борьбу сейчас, но я знаю, что не сдамся. Что буду сражаться со своим мужем за себя и за этого ребенка.
Оводов с сомнением смотрит на меня, но соглашается. Он медленно кивает и странно, как лунатик, пятится спиной к двери.
- Хорошо, Ирочка. Как ты скажешь. Я сделаю все, что ты скажешь, маленькая. Неделя, две недели, я потерплю. И клянусь, все будет хорошо. Я больше никогда не обижу тебя.
- Иди, Гриша, - киваю, - иди.
И не описать словами, какой я чувствую облегчение, когда закрываю за ним дверь.
Виктор прописал Богдану лечение. И заодно выписал мне больничный.
Мне оказалась нужна эта неделя, потому что я была совершенно не в состоянии вставать каждое утро и идти на работу, где надо непременно держать лицо. Чтобы ни дай Боже никто не понял, что творится у меня в душе.
Богдан быстро поправился и теперь вовсю ходит по квартире, хватает всё, что плохо лежит, и требует внимания 24 часа в сутки. Но я не жалуюсь. Самое удивительное, что я даже не думаю о том, чей он на самом деле. Гришин, Лёшин – для меня он мой внук Богдан. И мне даже легче, когда он рядом. Нет времени ни о чем думать. Например, о том, что сказал юрист по бракоразводным делам, к которому я обратилась.
Конечно, мне пришлось искать специалиста не в нашем городе, а, как у нас принято говорить, «на земле». Значит где-то за пределами гарнизона. Мне, как человеку возрастному, непонятно, как можно решать какие-то вопросы вот так, в режиме переписки, но иначе нельзя. По крайней мере, пока я не решусь рассказать о нашем разводе хоть кому-то. Хотя бы Грише.
Пока жду няню, сижу на кухне, перед ноутбуком. На экране – форма заявления о расторжении брака на Госуслугах. Все поля заполнены: наши данные, дата заключения брака, номер свидетельства.
В последний раз, вместе с колёсиком мышки, прокручиваю в голове тридцать пять лет брака: наша свадьба, выписка из роддома, первый год жизни нашего сына. Наши переезды, его погоны, мои бессонные ночи...
Вспомнить все и…
… и отпустить…
Щёлкаю мышкой, и через несколько секунд на экране появляется «Заявление принято».
А вместе с ним принято и решение, которое я ни за что не изменю, и значит, пришло время поговорить с Оводовым.
Я не делаю ничего тайком – привыкла решать все открыто. Тайны, козни – не про меня. Поэтому оставляю спящего Богдана с няней и еду в штаб.
Выйдя из автобуса, глубоко вдыхаю морозный воздух. Март в этом году выдался злым - снег и не думает таять, ветер пронизывает до костей. Я кутаюсь шубу и шагаю к военной части.
- Ирина Евгеньевна! – вахтёр на проходной вскакивает, едва меня замечает. Он молодой, совсем зелёный, но меня знает. Ещё бы – жена полковника, генеральша. – А вы к кому?
- Оводов у себя?
- Так, э-э-э, – заикается. – Никак нет.
- Я подожду.
Иду дальше по коридору, в самом конце которого спиной стоит замполит Бережной. Услышав шаги, поворачивается, видит меня и тут же расплывается в улыбке. Человек он простой, душевный, с подчиненными на «ты», но без панибратства. Мы с ним в комитете пересекались – помогает с документами иногда.
- Ирина Евгеньевна! Какими судьбами? – он останавливается, протягивает руку для пожатия. – Как там у вас карантин-то? Закончился?
Замираю.
- Карантин?
- Ветрянка же, – мнётся замполит. – Григорий Андреевич попросил не афишировать, что он здесь ночует, а то смешно же, такой грозный, а ветрянку у маленького испугался.
Бережной стоит передо мной с искренним беспокойством, а я чувствую, как внутри поднимается горькая усмешка.
- Взрослые гораздо хуже переносят болезнь, чем дети, а Григорий Андреевич не привит, так что это разумная мера. Но Богдан уже идет на поправку.
Получается, он все эти дни ночевал на работе и просто придумал историю про болезнь ребёнка, чтобы не пришлось никому объяснять, почему он не может вернуться домой. Чтобы лицо сохранить.
И ведь никто не усомнился. Все приняли за чистую монету.
- Ну и слава Богу, – выдыхает Бережной. – А то мы тут переживали. Он у нас здесь ночевал, в гостевой комнате, на диване, значит. Разве ж это отдых в его положении? В наших условиях – сами знаете. Спину сорвет, а дальше-то... Э-э-э... – машет неопределенно рукой. – А вы, собственно, по какому делу?
- По личному, Егор. Очень нужно увидеть мужа, пустишь?
Щурится удивленно:
- Так нет его, Ирина Евгеньевна. В командировке ж, второй день как убыл.
Ах, Оводов...
Я кривлю губы в усмешке.
- В Казахстан, что ли, улетел?
Бережной теперь смотрит на меня с недоумением.
- В Казахстан? Ирина Евгеньевна, вы, наверное, перепутали что-то. В Казани он. Вопросы по материально-техническому снабжению решает.
- Ах да. Ну конечно. Казань. Перепутала, Егор Вадимыч. С этой ветрянкой, понимаешь ли....
Замполит явно не улавливает сарказма. Или отлично притворяется.
- Понимаю, конечно. Плохо, когда внуки болеют.
- Плохо. – соглашаюсь. – Что ж, спасибо, что предупредил, а то у Оводова вечно все совершенно секретно.
- Такая служба, - открыто улыбается Егор.
Я уже повернулась, чтобы пойти обратно, как меня окликнули:
- Ирина Евгеньевна, может, передать надо полковнику что?
- Не нужно, – отвечаю той сдержанной улыбкой, которая приклеилась ко мне за годы в гарнизоне. – Я сама.
Выхожу на улицу, и морозный воздух бьет в лицо. Стою на крыльце штаба, смотрю на военные машины у ворот, на солдат, чистящих плац.
Ветрянка, значит... Ну, ладно.
Достаю телефон – надо позвонить няне, предупредить, что скоро буду. Набираю номер.
Тамара Петровна, соседка из третьего дома, берет трубку сразу. И тут же начинает всхлипывать.
- Тамара Петровна? – настораживаюсь. – Что случилось? Что-то с Богданом?
- Ирина Евгеньевна, – голос у няни дрожит, – А я не знаю, что с Богданом.
- Что значит – не знаете? Тамара, где Богдан?
- Забрали его у меня, – она всхлипывает громче. – Меня рассчитали. Сказали, что я больше не нужна. И велели уйти, пока вы не вернулись.
- Кто сказал?! – сердце пропускает удар.
- Ну ваш этот... – не успевает договорить.
- Тамара Петровна! – кричу в трубку.
Трубка молчит.
Связь обрывается.
Срываюсь с места, попутно вызывая такси, и несусь к дому. Сердце колотится где-то в горле. Только этого не хватало! Только не Богдан!
Гриша вернулся! Конечно, вернулся. И решил забрать ребенка. Или сделать что похуже. Я знаю Оводова – если он что задумал, просто так не отступится. И если он решил отправить сына в детдом, он найдет способ.
Полиция. Опека. Суд.
Да и адвокатов он наймет получше моих.
Высаживают меня у въезда во двор, так быстрее. Бегу вдоль нашего дома и вдруг останавливаюсь, как вкопанная.
У детской площадки, прямо на скамейке, сидит... Виктор Сергеевич. А рядом – коляска.
В коляске сидит Богдан. Живой, здоровый, розовощекий. И улыбается. А Виктор машет перед ним музыкальным рулём, который сам же и купил вместе с остальными вещами неделю назад. Что-то говорит, улыбаясь.
Подхожу ближе, не веря своим глазам. Врач поднимает голову, замечает меня и улыбается еще шире.
- Смотри, Богданчик, наша бабушка пришла! А мы вот только вышли, воздухом решили подышать. Что дома-то сидеть, если уже здоров наш богатырь?
- Что... – язык поддается с трудом. – Что происходит? Где няня? Где Тамара Петровна?
- А, эта, – Виктор отмахивается свободной рукой, второй продолжая развлекать Богдана. – Так я её отпустил.
- В каком смысле, отпустил, Виктор Сергеевич?
- Она кричала на ребенка.
У меня земля уходит из-под ног.
- Что вы такое говорите?
- А то и говорю, – брови сдвигаются к переносице, – что пришел к вам, как договаривались, после работы посмотреть, как Богдаша. И аж с первого этажа услышал крики и плач ребенка. Вы же знаете, Ирина Евгеньевна, какие у нас в домах тонкие стены. – он выдыхает с улыбкой, но я вижу, каких усилий ему это стоит. – И я ее выгнал.
- Выгнали? Как это выгнали... – руки безвольно опускаются вдоль тела.
- Вот так. Поганой, Ирина Евгеньевна, метлой.
- Прям сразу, - глупо переспрашиваю я.
- Нет, конечно. Не сразу. Сначала объяснил, что так с детьми не обращаются. И показал, как бывает страшно, когда на тебя орет, человек выше и больше, понимаете? – Голос у него спокойный, но твердый. – А потом рассчитал и выпроводил из квартиры.
- А деньги где взяли?
- На карточке, - как маленькой, объясняет врач, - мне их на карточку присылает банк, а я раздаю разным неблагонадежным тетям, типа вашей няни, вот.
Я имела ввиду совсем не это, но сейчас и не понимаю, что хотела сказать, потому что все мое внимание обращено на Богдана. Внук веселый, улыбается, тянет ручки к рулю. На щеках – румянец. Глаза блестят.
Он не плачет. Не напуган. С ним всё хорошо.
- И что мне теперь прикажете делать? – беспомощно опускаюсь на скамейку рядом с ним. – Где я теперь возьму другую няню? Я ведь никого кроме нее и не знаю, и не могу... У меня работа, у меня комитет, у меня... – голос срывается. – Мне не с кем оставить ребенка!
- Думаете, – Виктор поднимается со скамейки, поправляет куртку, – лучше та, которая кричит?
- Не лучше, – качаю головой. – Не лучше, Виктор Сергеевич. Но что мне теперь делать?
- Есть на примете одна няня, – говорит он серьезно.
- Какая?
- Хорошая, – перечисляет сосредоточенно, загибая пальцы. – Опытная. Детей любит. И главное – эта няня точно не будет кричать на ребенка. Всего на полдня, правда. Остальное время вам придется выкручиваться самой. Но вы сильная, я это уже понял. Вы точно справитесь.
Таращусь на него.
Сколько раз я это слышала? Что я сильная, справлюсь. Сильная – значит, не плачу. Сильная – значит, тяну всё на своем горбу.
А если я больше не хочу быть сильной? Если я хочу, чтобы кто-то наконец позаботился обо мне?
- Виктор Сергеевич... – начинаю, но он перебивает:
- А если не будете справляться, то я помогу.
И тут я просто не знаю, что ответить.
- Я номер дам, позвоните ей. – добавляет он через пару секунд, не дождавшись от меня реакции.
Впрочем, выбора у меня особо и нет.
- Хорошо, – сдаюсь. – Хоть скажите, как её зовут?
- Викторина Сергеевна, – говорит он, и в голосе проскальзывают смешинки.
И, конечно, сначала я не понимаю, почему.
- Что?
А потом понимаю.
- Вы... – не верю своим ушам. – Вы предлагаете себя в няни?
- Да как-то так, – он не выглядит смущенным. Скорее – довольным произведенным эффектом. – У меня, видите ли, полдня свободные пока. И дети... – он кивает на Богдана, который уже снова тянет к нему ручки, – они меня любят.
- Вы же понимаете, что это несусветная глупость?
- Разве? Он наклоняется, отстегивает ремни в коляске и берет Богдана на руки. – А я так не считаю. Пойдем, Богдашка. Покажем бабушке, как мы научились хлопать в ладоши? Давай, а ну-ка! Ла-а-адушки, ладушки!
Малыш радостно хохочет и правда начинает хлопать в такт – неуклюже, но с огромным энтузиазмом.
Я смотрю на эту картину и не знаю, как реагировать. Честно, я теряюсь. Потому что в моем мире сложно представить, чтобы суровый мужчина за пятьдесят вот так просто играл с маленьким ребенком, да еще и с чужим.
Я привыкла к другому. Гриша не подходил к сыну, пока тому не исполнился год. Дневал и ночевал на работе, только бы не слышать его плача. Гриша считал, что воспитание детей – женское дело.
А этот мужчина – абсолютно посторонний по сути человек! - предлагает себя в няни, потому что услышал крик и не смог пройти мимо.
Богдан сейчас счастливый и довольный. И Виктор – спокойный, уверенный.
– Ну что, – Катаев аккуратно перекладывает Богдана в коляску, застегивает ремни. – Завтра я приду. В восемь утра. Посижу с мальчиком, пока вы на работе. А вечером решим, что делать дальше. Договорились?
Я не умею принимать помощь. Всегда давала сама. Всегда была той, кто спасает, выручает, поддерживает. А теперь...
– Хорошо, – шепчу. – Завтра в девять.
Он кивает. И, не прощаясь, катит коляску с довольным Богданом к подъезду.
Все части внизу 👇
Мой канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. (не)настоящий полковник", Каролина Шевцова, Аника Зарян ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 6 - завтра в 06.00 ❤️ (подпишитесь, чтобы не пропустить)