Утро в комитете встречает меня привычным гулом. Чайник кипит, клавиатуры стучат, женщины перебрасываются фразами о погоде, детях, мужьях.
Я сижу за своим столом, перемешиваю чай, листаю отчет об условиях размещения детей в летнем лагере и не вижу ни буквы. Перед глазами – вчерашний вечер. У Богдана лезет очередной зуб. Вся его зубная история сопровождается плачем, соплями, температурой. Третью ночь я не сплю, хожу по спальне и качаю своего мальчика на руках. А утром, кое-как придя в себя, иду на работу. Именно поэтому заводить детей нужно в двадцать, а не пятьдесят, мне уже физически трудно пережить все это.
И если бы не наш сосед, клянусь, я сошла бы с ума.
Каким-то образом бестактный Катаев проявляет невероятную чуткость, когда дело касается меня и моего внука. Вчера вечером, услышав плач, он пришел и забрал Богдашу. Как-то успокоил, отправил меня спать, а сам, с ребенком наперевес, приготовил «полевой» ужин. Жареная картошка, помидоры моей засолки и ножки в духовке.
Но даже несмотря на эту помощь, мне очень, очень трудно справляться самой. Каждый день - как бой, и я уже не так уверена, смогу ли победить.
А впереди еще развод, сложный, с дележкой имущества. Боже, помоги…
- Ирина Евгеньевна, вы в порядке? – голос Лены из бухгалтерии выдергивает меня из оцепенения.
Поднимаю голову. Она смотрит на меня с тревогой. Рядом замерла Галина, наша юрист, с папкой в руках. Даже Нюра, которая обычно что-то бубнит себе под нос, молчит и косится в мою сторону.
- В полном, – отвечаю автоматически. – Лена, вы принесли отчет по санаторным путевкам?
Она хмурит брови, переглядывается с Галей. И головой тихонько качает, мол, что-то здесь не так. Опускаю взгляд на свои руки – и только сейчас замечаю, что кружка моя пуста.
Молча встаю, иду к кухне.
- Ирина Евгеньевна, – Нюра вдруг преграждает мне путь. – Погодите.
- Анна Петровна, вы меня задерживаете, – звучит резче, чем хотелось бы. – У нас созвон с Москвой через десять минут, а я...
- Да плевать на ваши созвоны! – выпаливает она. – Ты на себя посмотри! Ты...
- Нюра! – шипит Лена.
- А что Нюра?! – та не сдается. – Я правду говорю! Она же на себя не похожа. Мы что, не видим, что ли?
В кабинете воцаряется тишина. Так тихо, что слышно, как за окном ветер гоняет поземку.
- Повторяю, – чувствую, как горло сдавливает спазм. – Я в порядке.
- Врешь, – Нюра подходит ближе, берет меня за руку. Ее пальцы теплые, мягкие, как в тот вечер, когда она поила меня чаем. – Врешь, Ирина Евгеньевна. И себя обманываешь, и нас. А мы ведь не чужие. Мы ж тут каждый день вместе, бок о бок. Я понимаю, вы человек закрытый, но...
Она замолкает, подбирая слова, но, видимо, не находит, потому что молчание затягивается.
А глаза у нее такие добрые. И почему-то нет в них ни любопытства, ни желания покопаться в чужой жизни, посплетничать о генеральше. Только обеспокоенность. Настоящая, искренняя.
И тут что-то во мне ломается.
- Когда мой Лёша пропал без вести в 22-м, – говорю тихо, почти шепотом, – Я думала, умру.
В кабинете тоже становится тихо. У каждой из нас есть своя личная история про тот страшный 22 год.
- А потом я узнала, что Наташа беременна. – каждое моё слово звучит, как выстрел. – И я решила, что Бог дал мне внука, чтобы я не сошла с ума от горя. Мой Богдан. Вы его видели – русый, голубоглазый, с ямочкой на подбородке. Он был моим спасением. А потом...
Голос срывается. Я заставляю себя проглотить этот колючий ком.
- ...потом оказалось, что он не внук мне. Что мой муж и невестка... – не могу произнести это слово. Слишком мерзко. – Что Богдан - их. А я нянчила его, растила, любила, как родного. И теперь, представляете, Наташа уехала, пропала, от нее остались только детские вещи, записка и… ребенок. Она бросила ребёнка. Своего собственного ребёнка. И теперь он у меня. И я не знаю, что мне делать. Я не знаю, имею ли я право его любить. Имею ли я право его воспитывать. Он же не мой. А еще, девочки, я очень устала. Я такая одинокая, что иногда просто выть хочется, и выла бы, вот только стены в доме. Они тонкие, все услышат, - уже в голос рыдаю я.
Присаживаюсь на стул, прикрываю глаза. Внутри пустота. Страшная, высасывающая пустота. Потому что я впервые в жизни перед кем-то обнажила душу. Вывалила всё, что есть. И вдруг чувствую, как чьи-то руки обнимают меня за плечи. Даже не открывая глаз, узнаю Нюру. Пахнет от нее пирожками и мылом.
- А мы еще обижаемся, когда говорят, что мы, бабы – все дуры. – говорит она громко. – А кто мы, если не дуры? Всё на себе тащим, молчим, терпим. А потом ломаемся. Разве ж так можно?! Так нельзя, Ира. Человеку нужен человек. Нельзя одной.
- Ирина Евгеньевна, если с Богданом помощь какая нужна, вы только скажите, мы поможем, – Лена подходит, кладет руку мне на плечо. – Чем сможем. С ребенком посидим, с документами поможем, с продуктами. Не одни вы.
- У нас кого только не было, – Галя вытирает глаза платком. – И вдовы, и брошенные, и дети без отцов растут. Мы же всех их вытягивали. И вас вытянем.
Я смотрю на них и не верю. Пять лет в этом городе – и все пять лет держала дистанцию, считала, что мне никто не нужен. А они берут и ломают эту стену в один миг. Просто потому что я – женщина, и им – женщинам – больно смотреть на чужую боль.
- Спасибо, – шепчу. – Спасибо вам...
Впервые в жизни я отменяю созвон. Завтра. Нет там ничего важного, здесь, в кабинете, важнее. Сидим, пьем чай, говорим. Я рассказываю урывками – о Лешке, о Богдане. А они слушают и не перебивают. А потом они говорят – слушаю я. И наконец я не чувствую себя рядом с ними чужой.
Вернувшись домой, застаю Богдана в кроватке – он спит, укутанный в теплое одеяло. На кухне Виктор Сергеевич промывает бутылочку, в которой была смесь.
- Пришла уже? – улыбается. – Как дела?
- Лучше, – удивленно отвечаю и понимаю, что так и есть. – Намного лучше.
Он кивает, не спрашивая подробностей. Ставит передо мной чашку свежего чая и садится напротив. Мы пьем молча, глядя, как за окном падает снег.
- Виктор Сергеевич, – начинаю я, но в этот момент замок входной двери громко щелкает.
Я вздрагиваю, потому что ключ есть только у меня и у Гриши. И шаги тяжелые в прихожей тоже Гришины.
Выхожу к нему, заслоняя проход на кухню. Оводов стоит в коридоре, вся шинель в снегу, лицо перекошено от злости.
- Ты подала на развод? – рычит вместо приветствия. В руке – лист бумаги, который он машет передо мной. Распечатка с Госуслуг, наверное.
- Да, – спокойно отвечаю. – Подала.
– Я такое не подпишу! – он швыряет лист на пол, делает шаг ко мне.
- Подпишешь. Или через суд разведусь. А тебе скандал не нужен, Гриш. Ты же о репутации думаешь. Или уже нет?
Он багровеет, сжимая челюсть до скрипа.
- Имущество делить надумала? – цедит сквозь зубы.
- Конечно. А ты что думал? Возьму всё, что мне по закону полагается. И свою долю от квартиры на юге, что по военной ипотеке брали, и машину поделим. И все счета в банке. И что в этой квартире тоже. Всё, что совместно нажили за эти тридцать пять лет, Гриш. Я ничего не забыла?
- Забыла, – он криво усмехается. – Есть кое-что в этой квартире, что к совместно нажитому не относится. И я его не отдам.
- И что же?
Он наклоняется ближе, дышит мне в лицо.
- Сын мой. Богдан.
- Ты сам сказал, Гриша, – в груди холодеет. – У тебя один сын был. Алексей.
Секунду, другую молчит, сверлит меня взглядом. Потом выпрямляется, отступает на шаг и начинает хохотать.
- Думала, ты у меня его заберешь? – страшно. Даже жутко. – Имущество, значит, поделим, ребенка себе заберешь, а я здесь один прозябать буду? Анапу захотела? Тепло, юг? Нет, Ира. Не бывать этому. Я так не согласен.
- Чего ты хочешь?
- Хочу, чтобы всё было, как мы и планировали, Ира, – шипит. – Мне вот-вот повышение дадут, а там пару лет - и пенсия. Переедем в Анапу. Так уж и быть, возьмем Богдана с собой. Но при условии, что ты заявление отзовешь, и мы наконец разрешим это недоразумение. – он смотрит на меня безумными глазами. – А если нет, то Богдана больше не увидишь.
- Что ты такое говоришь? – у меня подкашиваются ноги.
- Я откажусь от него, – говорит это с ледяным спокойствием, но я его слишком хорошо знаю, чтобы купиться. Оводов на пределе. – Скажу, что мать бросила, укатила заграницу, а я не могу его воспитывать один. И Богдан поедет в детдом.
- Ты не посмеешь!
- Посмею, – он почти шепчет. – Усыновят его быстро, Ир. Такие малыши – расходятся как пирожки.
Руки трясутся. В глазах темнеет. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.
Господи, да что ж это такое?! Это человек, с которым я прожила тридцать пять лет?
- Либо будем жить, как раньше, – подводит черту Оводов. – Либо я делаю так, что ты к нему не приблизишься. Ты ему никто, Ира. Понимаешь? Никто. Тебе даже статус бабушки не положен, потому что эта, – кривит губы, – даже не жена твоему сыну. Так что выбирай, Ира.
- Ты чудовище, – выплевываю с отвращением. И хочу что-то еще добавить, но в этот момент Оводов вдруг хмурится и смотрит мне за спину.
Оборачиваюсь – Виктор стоит в проходе, опершись плечом о косяк. Руки сжаты в кулаки, лицо невозмутимое, только глаза жесткие, колючие.
- А ты еще кто такой? – Оводов разворачивается к нему.
- Катаев Виктор Сергеевич, врач-педиатр. И сосед ваш.
- Мой сосед? – Гриша обводит взглядом его, меня, кухню, а потом поджав губы, округляет глаза. – Ах ты... – он снова поворачивается ко мне. – Уже и мужика завела? Не много же тебе времени понадобилось!
Пощечина обжигает его щеку раньше, чем я понимаю, что сделала. Гриша хватается за лицо, смотрит на меня ошарашенно. А я стою, и рука у меня горит, и внутри – пустота. Но страха нет. Совсем.
- Не смей, – говорю. – Не смей...
И тут Гриша перехватывает мою руку, и рывком тянет на себя.
- Чтобы это было в первый и в последний раз, поняла меня?
Гриша замахивается. Я не успеваю вскрикнуть. Катаев перехватывает его руку – ловко, по-армейски. Муж дёргается, вырывается и с размаху врезает доктору в челюсть. И тут же получает в ответ от Виктора под дых. Оводов сгибается пополам.
- В нашем возрасте мордобой – неподобающее занятие, – говорит Виктор, потирая челюсть. – Но для вас я готов сделать исключение.
Они стоят секунду в тесной прихожей. Оба тяжело дышат, у обоих глаза наливаются кровью.
Гриша смотрит на меня, на Катаева бешеным взглядом.
- Я с тобой еще не закончил... – цедит сквозь зубы, глядя на меня. – Уйти она решила. Нет, Ира, если уходим, то вместе, а остаешься, то одна.
Хватает с вешалки шинель, натягивает, не застёгивая. Бросает на меня последний взгляд, полный ненависти:
- Подумай. Хорошо подумай, во что ты ввязываешься.
И выходит, хлопнув дверью так, что с противоположной стены падает рамка с фотографией его и нашего сына с получения диплома.
Оседаю на пол, прямо в коридоре.
- Господи, Вить, – выдыхаю, – спасибо тебе. И прости, пожалуйста. Это было ужасно. Ты не должен был всё это видеть. Мой бывший муж...
Он делает шаг ко мне, помогает подняться на ноги.
- Нет, это не было ужасно, – не дает мне договорить, – Потому что благодаря твоему бывшему мужу ты наконец перестала мне выкать и впервые назвала Витей. Я уж думал, никогда не дождусь.
- Да неудобно же.
- Неудобно спать на потолке, а в нашем возрасте не так много времени на все эти вальсирования. Хочется скорее приступить к главному, а это сложно делать, когда мы на «Вы».
Замираю.
– Господи... – я еще не могу отойти от угроз Оводова, а тут такое: - Ты что… флиртуешь со мной?
– Беспощадно флиртую, – смотрит мне прямо в глаза. – Неужели ты только заметила?
Я смеюсь. Впервые за эту долгую, ужасную неделю смеюсь. Звонко, как девчонка, прикрывая рот ладонью.
- Господи, Витя, стыд-то какой! Это ужасно. Это просто... Мы же взрослые люди. У меня внук... То есть, не внук, ребенок на руках, бывший муж псих, ну ты видел. У меня работа, комитет, у меня...
- У тебя, Ира, жизнь, – он мягко берет меня за плечи, разворачивает к себе. – Просто жизнь. И это не ужасно. Это нормально. И здорово, что я рядом, потому что, могу и хочу тебе со всем помочь. И с мальчиком нашим, и с мужем психом, и с работой. Хотя, там не надо, - он улыбается одними глазами.
- Не надо, - я тоже улыбаюсь.
И вдруг Витя не обнимает. И не делает никаких лишних движений. Просто держит за плечи и смотрит прямо на меня.
И так от этого хорошо. Что даже страшно.
Легче всего думать, что Гриша блефует. Надеяться, что он не станет свои угрозы воплощать в жизнь. Но я знаю Оводова тридцать пять лет. Он не из тех, кто бросает слова на ветер. Если сказал «ты ещё пожалеешь», значит, уже прокручивает в голове варианты.
И самый простой для него – отказаться от Богдана официально. Написать заявление, что не может и не хочет воспитывать чужого ребёнка. И тогда мальчик, у которого мать пропала, а отец не установлен, отправится в детдом.
Я не могу этого допустить.
И чем дольше я об этом думаю, тем очевиднее мне становится, что ради этого я готова впервые в жизни поступиться своими принципами.
- Вить, – говорю тихо, чтобы не разбудить внука. – У меня есть мысль. Только ты не смейся и не говори, что я сошла с ума. Просто дослушай до конца.
Мы с ним на моей кухне, пьем чай. Богдан спит.
- Слушаю, – он отставляет чашку, проводит рукой по подбородку.
За эту неделю синяк от кулака Оводова уже почти сошел, и на его скуле осталась только желтая тень, как напоминание.
- Я хочу сделать так, чтобы Богдана признали сыном Алексея. Моего сына.
- По документам?
- Да. – сама удивляюсь, с какой легкостью я это произношу. – Если Богдан – сын Леши, то я – его родная бабушка. И тогда у меня есть полное право оформить опеку, даже если Гриша откажется. Мать сбежала, отец пропал без вести. Я, как бабушка, буду иметь преимущественное право на опекунство.
Витя заинтересованно наклоняет голову, сдвигает кустистые брови.
- И, конечно, ты понимаешь, что это подлог. – щурится. – И об этом есть статья в уголовном кодексе?
Само собой, я это понимаю. А еще понимаю, что не узнаю себя – до мозга костей законопослушную Ирину Евгеньевну, которая тридцать пять лет не позволяла себе ни шагу в сторону.
- Господи, Ириша, ты ли это? – тянет с усмешкой, будто мысли мои прочитав. – Я знакомился с правильной генеральшей, а ты...
- А я теперь атаманша, Виктор Сергеевич. И за свое готова горло перегрызть.
Потому что Богдан – мой. И пусть по крови он не родной мне, но он мой по любви. По тому, сколько сил я в него вложила. По ночам без сна, по сказкам, что ему сочиняла, по прогулкам. И я не отдам его.
- Даже если посадят?
- Посадят – сяду. – говорю так, чтобы у него не осталось никаких сомнений. – Но за Богдана пойду на всё.
Делаю глубокий вдох, а потом добавляю, глядя ему прямо в глаза:
- Ты мне поможешь?
- Помогу, конечно. – не колеблется ни секунды. – Что от меня требуется?
- Подделать тест ДНК. Ты же врач. Наверняка у тебя есть связи.
- Есть, – кивает. – Как же без связей?
- Вить. Сделаешь?
- Не вопрос. – он вдруг усмехается чему-то. – Один раз сделал, еще раз сделаю.
- Что сделал?
- ДНК сделал. Прости, что без твоего ведома. Отправил в лабораторию в Москву, без имен, нигде не всплывет это. Богдан и правда сын твоего мужа.
- И зачем ты это сделал?
- Не знаю, это наверное глупо, но когда я увидел Оводова, то подумал, что он ни за что тебя не отпустит. Я бы точно не отпустил. И поэтому я хотел знать наверняка, что я прав, что это его ребенок. И чтобы ты тоже знала и… не сомневалась, что ли.
- А я и не сомневаюсь, Витя, - просто отвечаю я. – Ни в тебе, ни в своем решении. Давай тогда сделаем ещё один, – предлагаю очевидное, – но уже официальный. И чтобы там было написано то, что нам надо.
- Можем сделать. Но если честно, я не думаю, что он тебе понадобится.
- Почему же?
- Ну, насколько я знаю твоего мужа, он не захочет огласки. Когда у тебя будет на руках свидетельство, что Богдан юридически сын Леши, генетическая экспертиза уже не будет иметь такое значение. – подается ко мне, понижая голос. Лукавый взгляд теперь серьезен и сосредоточен: – Мы просто впишем Алексея в бумаги Богдана. Ты это можешь сделать, имея на руках экспертизу, которую я для тебя сделаю. Оводов добровольно не будет оспаривать документы. Это вызовет много шума, а он хочет запугать тебя и решить дело тихо. Ему и Богдан не нужен, а скандал тем более. Он промолчит – я уверен.
- Но как нам получить свидетельство? Там же не дураки работают.
- Не дураки, а полезные люди, которые тебе кое-чем обязаны, - улыбается Витя. - Можно сказать, что свидетельство утеряно, и надо восстановить. У меня есть знакомый в ЗАГСе в Ленобласти. Старый друг, я однажды всю страну на уши поднял, когда его жене был нужен диализ. Он поможет оформить повторное свидетельство о рождении.
То, с какой готовностью он все это говорит, подкупает. Впервые за эти несколько недель я чувствую, что меня немного отпускает. И как будто даже легче дышится, когда он взял часть моей ноши на свои плечи.
- Вить, я в долгу не останусь.
- Ну конечно не останешься. Я же не альтруист какой-то. – Он улыбается. Кривовато, по-мальчишески, совсем не по-докторски. – Когда всё устроится, я планирую позвать тебя на свидание.
Все части внизу 👇
Мой канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. (не)настоящий полковник", Каролина Шевцова, Аника Зарян ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6
Часть 7 - продолжение