Я молчу, но не потому что раздумываю, просто…Мне трудно и больно видеть Наташу и Богдана. Особенно его.
- Я пыталась найти гостиницу, - тихо шепчет Наташа, но нашла только на трассе, а нас не выпустили, комендантский час. Мы сможем только завтра уехать.
Богдан кивает головой в такт маминым словам, будто понимает, о чем та говорит. Разморенный, с красными от мороза щеками, он похож на советского пупса.
А еще, на моего сына.
И, конечно же, на моего мужа. То есть, своего отца.
Сглатываю, отворачиваюсь в сторону и отвечаю:
- Ты можешь переночевать у меня, только если все расскажешь…
Наташа вздрагивает, но кивает. Богдан что-то лопочет, стараясь привлечь мое внимание, но я не смотрю на него. Вернее, смотрю, но не вижу.
Ничего не вижу, кроме пелены соленых слез перед глазами.
На самом деле бы впустила Наташу с сыном и без условий. Ни за что не допустила бы, чтобы Богдан ночевал на вокзале или в дешёвом отеле на трассе, где останавливаются дальнобойщики. Но об этом я ей не скажу. Пускай думает, что свое пребывание здесь ей придется отработать честностью.
- Он спать наверное хочет, - с момента как я все узнала, не могу называть Богдана внуком, - иди, уложи, а потом вернешься и поговорим.
Наташа уходит в спальню, и я слышу, как тихо скрипит дверь, как шуршит одеяло, как она поет колыбельную, которой я ее научила. Ту самую, что я пела когда-то Леше, а потом и Богдану.
Там высоко, высоко кто-то пролил молоко,
И получилась млечная дорога,
А вдоль по ней, вдоль по ней
Между жемчужных полей
Месяц плывет, как белая пирога.
А на луне, на луне,
На голубом валуне
Лунные люди смотрят, глаз не сводят,
Как над луной, над луной
Шар голубой, шар земной
Очень красиво всходит и заходит.
Закрываю дверь на кухню и включаю чайник, надеясь что его шум хоть как-то перебьет дурацкую песню.
Когда чай заваривается, сажусь за стол и грею ладони о горячий бок кружки.
Дверь скрипит снова - на этот раз осторожно. Наташа появляется в проёме, замирает и смотрит на меня.
- Я войду? - спрашивает тихо.
Я поднимаю глаза.
- Господи, какая почтительность. Что-то когда ты с моим мужем спала, разрешения у меня не спрашивала.
Наташа густо заливается краской и отворачивается к плите. Наливает себе чай, садится напротив и прячет лицо за большой синей кружкой.
Мы молчим.
- Завтра мы уедем, - произносит она, наконец. - Вы нас больше не увидите.
Я не спрашиваю куда, но она сама поясняет:
- В Усть-Каменогорск. Там от папы квартира осталась. Это лучше, чем здесь искать, а служебное мне все равно не положено.
Я равнодушно жму плечами.
- И к чему такие сложности? Могла попросить Оводова. Он не бедствует, снял бы тебе квартиру.
Наташа опускает лицо вниз и молчит. Через какое-то время на кухне раздаются тихие всхлипы.
- Я молилась, чтобы этот ребенок был от Леши. Я так этого хотела, что даже не рассматривала другие варианты.
- А были другие варианты? Помимо моего сына и мужа? Это интересно.
- Ирина Евгеньевна, не надо, - жалобно просит Наташа, и я останавливаюсь. Но ненадолго, потому что на языке так и свербит вопрос.
- Как это случилось?
Наташа всхлипывает. Вытирает рукавом красный, распухший от слез нос.
- Когда Лёша… уехал, я ничего не знала и не понимала. Мне было очень страшно. От него никаких новостей, в городе вообще тишина, даже спрашивать что-то было боязно. Я постоянно смотрела новости, а там… одно хуже другого. Не знаю, чем я думала, наверное, нужно было позвонить вам, но я решила, что у Григория Андреевича будет больше информации, как никак он тоже военный. Я позвонила и попросила о встрече, он сказал, что я могу подойти в штаб после работы. Когда я его увидела… на нем лица не было от нервов. Но он все равно смог меня поддержать, и нам обоим стало легче, когда мы поговорили.
Наташа запинается, и добавляет:
- В тот раз мы только говорили, клянусь!
- Понятно. Но одним разом все не ограничилось, видимо?
Наташа молча машет головой.
- На следующий день он позвонил мне сам. Предложил держаться вместе, чтобы было не так плохо. Я снова приехала к нему и просто сидела, пока Григорий Андреевич работал. Мне становилось лучше, когда я смотрела на него, ведь он так похож на Лешу. Я убеждала себя, что это Леша и есть, только повзрослевший, возмужавший. Что я дождалась его, и мы прожили долгую, счастливую жизнь вместе, прямо как вы. - Она подняла на меня красное от слез лицо. - А потом… Я не знаю, как так вышло. Я плакала, а он обнял меня, погладил по спине, и…
- Умоляю, избавь от деталей, - обрываю резко.
Наташа замолкает. Я смотрю в свою кружку, и чувствую, как к горлу снова подступает тошнота.
То, что сделал со мной Оводов, - это не просто измена. Не просто предательство. Он отобрал у меня семью. Ни мужа, ни невестки, ни внука. Ничего не осталось.
Я встаю и уже хочу уйти, но внутри закипает обида. Нет, я не договорила. Я не поставила для себя точку.
- Хорошо. – хриплю сдавленно. - И сколько раз вы утешали друг друга у меня за спиной? Или, может, вы до сих пор занимаетесь… этими утешениями?
- Ирина Евгеньевна, это было всего несколько раз, я клянусь.
- Здесь? У меня дома?
- Никогда! - Наташа в ужасе округляет глаза. – Пару раз на работе и один в машине, Григорий Андреевич меня подвозил. Всё. Потом мы оба решили прекратить это и даже не вспоминать.
Я разворачиваюсь к своей несостоявшейся невестке.
- А потом ты узнала, что беременна, и решила выгодно пристроиться, чтобы не воспитывать Богдана самой?
- Ирина Евгеньевна, клянусь, я тогда и не думала об этом. Я просто пыталась выжить. Когда пришла новость, что Лёша погиб…
- Пропал, - обрубаю холодно. - Мой сын пропал без вести.
- Конечно, - она кивает как болванчик. - Когда он пропал, это было всё равно что меня самой не стало. Я очень любила вашего сына.
- Так любила, что забеременела от его отца.
- Я никогда не думала, что это может быть ребёнок Григория Андреевича.
- Хватит! - я срываюсь на крик. - Что за фарс! Григорий Андреевич! В постели ты его тоже так называла? По имени-отчеству? Или по званию?
- Мама, не надо, - исступленно шепчет Наташа и тут же зажимает рот ладонью. Она снова сказала мне «мама». Как раньше.
Некоторое время мы молчим, не зная, что еще сказать.
Первой не выдерживает Наташа.
- Никак я его не называла, - говорит она глухо. - И он меня никак. Григорий Андреевич только вас любит. А я… Со мной он просто пытался не сойти с ума за те несколько дней, что мы ждали новостей. Это было глупо и неправильно. Настолько неправильно, что мы оба забыли и никогда не вспоминали нашу связь. Клянусь. Чем угодно. Хоть здоровьем Богдана.
Я бью кулаком по столу. Наташа вздрагивает, чай из ее стакана выливается на скатерть.
- Собой клянись, - рычу по-звериному. - А ребёнка сюда не приплетай.
Я отворачиваюсь и все-таки иду к выходу. Дальше оставаться здесь невозможно.
- Ирина Евгеньевна, - окликает Наташа. - Простите меня.
Я останавливаюсь в дверях.
- И за что ты просишь у меня прощения? - спрашиваю, не оборачиваясь.
- За то, что переспала с вашим мужем, а потом не сказала об этом.
Хочется рассмеяться ей в ответ.
- Боже, ты думаешь, проблема только в этом?
Она молчит.
- Лишиться мужа - это больно, - говорю я. – Лишиться человека, с которым ты прожил большую часть своей жизнь, все равно что отрезать себе руку или ногу, настолько мы срослись друг с другом. Но вы забрали у меня не просто это. Вы… Вы все забрали. Сначала сына, потом мужа, потом тебя, которую я называла дочкой, и наконец Богдана. Это не просто измена, Наташ. Это убийство. Вы с Гришей убили меня.
- Но мы не хотели…
- Хотели! Иначе бы не сделали! Пока я вспоминала, как дышать, как жить, пыталась не сойти с ума в ожидании хоть каких-то новостей о сыне, вы утешали друг друга. А теперь, когда я только-только стала приходить в себя, вы забрали у меня внука. Единственное, ради чего я хотела хотя бы попытаться быть счастливой.
Я замолкаю. За спиной слышны всхлипы. Наташа плачет. Я знаю, что ей больно. Но не так, как мне.
Выхожу в коридор.
- Я уйду завтра утром, - говорит она мне в спину. - Вы меня даже не услышите.
Я иду в спальню. Ноги ватные. Глаза сухие. Слишком устала. Настолько, что не придаю значения этой странной формулировке.
«Я уйду».
Не «мы».
Я.
Из сна меня что-то резко выдергивает. Кажется, опять снился кошмар...
Открываю глаза и около минуты просто смотрю в потолок, по которому скачут тени от не до конца задвинутых штор. Жду, пока сердце перестанет так бешено колотиться.
Сажусь, тру лицо ладонями. Голова тяжелая, будто свинцом налита. За окном уже светло – солнце бьет в стекло, высвечивая каждую пылинку в воздухе.
В квартире тихо.
Накидываю халат, выхожу в коридор. Дверь в комнату, где спят Наташа и Богданом, закрыта. Неужели еще спят? Наверное. Мы закончили говорить сильно за полночь, не думаю, что после такого Наташа рано встанет.
Насыпаю кофе в турку, заливаю водой, ставлю на медленный огонь. Прислоняюсь к столешнице, смотрю на коричневую поверхность и не вижу ничего. Только слышу, как шипит в турке, поднимаясь, пена. Да, кофе – то, что мне сейчас надо. Сейчас выпью, приду в себя, и тогда решу, что делать...
Из детской доносится плач.
Кажется, Богдан проснулся. Ну вот. Сейчас Наташа встанет, покормит его, переоденет, и они уйдут.
Плач становится громче, настойчивее.
- Наташа, – зову, не отворачиваясь от плиты. – Богдан плачет.
Тишина.
- Наташа! – повышаю голос. – У тебя сын плачет, сделай что-нибудь!
Ни звука.
Выключаю плиту. Иду в коридор. Останавливаюсь у двери. Богдан уже захлебывается, переходит в крик. Я прислушиваюсь: внутри – ни шороха, ни шагов, ни голоса.
Не понимаю.
– Наташа? – стучу. – Ты там спишь, что ли?
Молчание.
Толкаю дверь и снова упираюсь взглядом в пустые стены.
Богдан сидит в кроватке. Личико красное, мокрое от слез, кулачки сжаты. Он тянет ко мне ручонки и кричит. Надрывается так, что у меня сердце разрывается.
Подхожу, прижимаю к себе.
- Тш-ш-ш, маленький, тише. – качаю, глажу по спинке. – Где мама?
И тут я замечаю листок.
Он приколот к одному из гвоздей на стене. Тех, что остались от рамок. Обычный такой листочек, в клетку, вырванный, наверное, из блокнота. И на нём что-то написано Наташиным почерком – круглым и аккуратным.
Опускаю Богдана на кровать – он хватается за халат, опять начинает плакать. Приходится снова взять его на руки.
- Сейчас, маленький. Сейчас.
Срываю записку. Читаю.
«Ирина Евгеньевна, простите меня. Простите за всё. Вы были мне лучшей мамой. А Богдану – самой лучшей, самой настоящей бабушкой.
Я всегда верила, что это Лешин сын, даже не рассматривала, что может быть иначе. Если бы я допустила хоть каплю сомнения в этом, то не согласилась бы жить с Вами, а уехала из города сразу.
Теперь приходится уезжать почти через два года.
Вы уже поняли, что я сделала это сама, без Богдаши. Представляю, как вы меня осуждаете и ненавидите, еще больше, чем раньше. Но я не могу... Я не могу сейчас воспитывать ребенка. Себя-то не могу, а тут еще он.
Я уверена, что вы единственный человек, с которым наш Богдан будет счастлив.
Не ищите меня. Скажите Богдану, когда подрастет, что мама его любила. Может, когда-нибудь я вернусь и расскажу ему всё сама. Простите».
Я перечитываю еще раз. И еще несколько раз после.
Смотрю на Богдана. Он всхлипывает, прижимается ко мне мокрой щекой.
- Она ушла, представляешь! – сама не верю тому, что говорю.
Ушла!
Просто ушла и оставила ребенка. И кому? Мне? Мне!
Кладу Богдана обратно в кроватку. Бросаюсь в спальню.
Телефон. Где мой телефон?
Нахожу на тумбочке, хватаю, набираю Наташу.
«Абонент недоступен».
Еще раз.
«Абонент недоступен».
Я понимаю, что она отключила мобильник, но все равно продолжаю набирать её номер в восьмой в девятый, сотый раз.
Понимаю, что надо позвонить Грише. А что еще мне остается? Он единственный, кто может знать, где Наташа. Пальцы дрожат, когда ищу в исходящих его номер. Трубку снимает после первого гудка.
- У аппарата.
Голос у мужа спокойный, командирский. Как всегда.
- Гриша, где Наташа? – выпаливаю без приветствия.
- Не понял, Ира. Что значит – где?
- Я тебя спрашиваю! Где она?
- Ира, – голос становится жестче, – о чем ты говоришь. С какой стати я должен знать, где Наташа?
- А кто, если не ты? – шиплю. – Ты же ей не посторонний человек, а отец вашего совместного ребенка!
В трубе воцаряется тишина.
- Ира, – наконец говорит муж. – Соберись уже, я тебя не узнаю. Если Наташи нет, значит, у нее хватило мозгов уехать. Наверное, пришел ей перевод в университет, который она ждала, ты же знаешь.
- Под конец учебного года?
- Почему нет? Я давно связи свои дергал, чтобы её устроить на очное, ты ведь сама просила помочь ей. Вопрос решен? Решен! Так что не думай об этом, собирайся на работу. Я вечером вернусь, и мы серьезно поговорим. Всё совсем не так, как ты себе нафантазировала. А Наташа… Уехали и слава Богу.
Я замираю.
- Что ты сказал?
- Говорю, – в его голосе сквозит облегчение. Такое явное, что меня тошнит. – Уехали – и хорошо. Это самое правильное сейчас решение, а иначе… сплетен не оберешься.
Его проблема не в том, что он изменил и скрывал это, а в том, что это вылезло наружу. И сейчас нужно замять.
- Ира, – говорит Гриша с легким раздражением в голосе. – Что у тебя там шумит? Выключи телевизор.
Выхожу из оцепенения и прислушиваюсь - Богдан уже не плачет – он надрывается. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.
- Знаешь, Гриша, – говорю медленно и четко, – лучше я выключу тебя.
Нажимаю отбой.
Муж перезванивает сразу же. Не реагирую. Отключаю звук, кладу телефон на стол. Возвращаюсь к ребенку.
Смотрю на Богдана. Он лежит, плашмя, даже не красный, побледнел весь, напуган, плач хриплый. Дышит тяжело, с присвистом.
Чужой ребенок? Ребенок мужа и любовницы? Что Я делаю, Господи?! Это же мой внук!
- Мой мальчик, – срываюсь к нему, хватаю на руки. – Мой золотой! Моя булочка.
Касаюсь губами лба – горит.
У него жар. Бог знает, где он провел предыдущую ночь. Куда его занесло с непутевой Наташей. А он после прививки…
Паника накрывает с головой. Бегу за своим градусником – детский увезли с остальными вещами. Пока измеряю, фиксируя его в объятьях, хватаю телефон – пропущенных одиннадцать, все от Гриши.
Открываю контакты, начинаю набирать номер единственной больницы в нашем городе.
Сообщаю всё быстро: нужен педиатр на дом, ребенку год и восемь, температура высокая, плачет, не успокаивается. Адрес такой-то.
Кладу трубку.
Богдан тихо постанывает, вжимается в меня. Я хожу по комнате, качаю, глажу по голове.
- Сейчас, маленький, сейчас доктор придет. Все будет хорошо. Потерпи, мой хороший.
Стук в дверь раздается через три минуты, я только успеваю достать градусник – тридцать девять, как я и думала. Иду открывать, Богдан на руках, ослабевший, вялый.
На пороге стоит и улыбается тот самый врач с кустистыми бровями.
- О, знакомые лица, – говорит и смотрит на Богдана.
- Так быстро?
- Я живу с вами на одной лестничной клетке, – он пожимает плечами. – Соседи, можно сказать. Мне передали вызов, ну и зашел, чтобы потом не возвращаться. Но могу и попозже, в обход, если желаете.
-Нет-нет, – впускаю его. – Проходите, пожалуйста, скорее.
Он проходит в коридор, снимает ботинки. Идет за мной в комнату, смотрит, как я пытаюсь с Богданом на руках застелить чистое полотенце на большую кровать, чтобы уложить его.
- Давайте-ка посмотрим, как наш герой, – он берет мальчика на руки. – Бабуля, ложку чайную несите.
Послушно семеню на кухню, хватаю маленькую ложку, возвращаюсь обратно.
- Так, открывай рот, покажи, что там... – ручкой от ложки, как шпателем орудует доктор. - Да, горло красное. Температуру мерили?
- Нет. То есть, да... Простите, я совсем растерялась и как будто все забыла. Богдан еще не болел так, мне даже спросить не у кого, что делать. Его мать уехала, и вот… - не знаю почему я так откровенна с этим мужчиной.
Он кивает, а затем поворачивается к внуку, ловко раздевает Богдана, осматривает, слушает. А сам поглядывает на меня:
- А вы, я смотрю, мировая бабушка. Все будет хорошо.
- Ну как же, – я сжимаю руки, чувствуя, как от понимания всего случившегося розовеют щеки. - Как оно может быть хорошо? Я осталась одна с ребенком. Мне его даже переодеть не во что! Наташа всё увезла. И я даже не знаю, куда, вряд ли она забрала все эти вещи с собой, но даже если… У нас даже памперсов нет!
- Вещи, – врач перебивает меня спокойно, – это самая маленькая проблема, которая должна вас сейчас беспокоить. Купите. Вы не знаете, у нас в городе есть Детский мир?
- Какой там? Только Дом Быта, – хмыкаю я. – Но там дорого, и качество ужасное. Наташа всегда заказывала все через интернет.
- Ну, раньше заказывала Наташа, теперь будете заказывать вы. А пока эти заказы придут, мальчику нужно что-то носить. – Он смотрит на меня внимательно, серьезно. – Бодики, штанишки. И подгузники нормальные, чтобы не прело ничего. Знаете что? А напишите мне короткий список. Пока будете делать компресс, я сбегаю в этот ваш Бытовой Дом и всё куплю.
Я смотрю на него в изумлении.
- Как это – сбегаю? А работа?
Он хитро улыбается. И как будто даже моложе становится от этой улыбки.
- Ну, Ирина Евгеньевна, я вас умоляю. Что важнее, – говорит он, кивая на Богдана, который уже посапывает у него на руках, – спасение жизней или чтоб у этого мужичка ничего не сопрело? Ну, что вы стоите? – протягивает мне ручку из своего саквояжа. – Пишите свой список.
Переворачиваю записку, которую оставила мне Наташа и на обратной стороне начинаю по пунктам записывать:
- - сироп от температуры;
- - подгузники;
- - крем;
- - штанишки, кофта с длинным рукавом размер 86.
- Слушайте, я ведь даже не знаю, как вас зовут, – выдыхаю устало.
- Вооот, а я все думал, когда вы спросите. Итак, меня зовут Катаев Виктор Сергеевич. Для друзей – Витёк. Витюша. Можно даже Викторина.
- Виктор будет достаточно, - отвечаю и протягиваю этому странному человеку список.
Все части внизу 👇
Мой канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. (не)настоящий полковник", Каролина Шевцова, Аника Зарян ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 5 - продолжение