- Богдаш, ну хватит тянуть в рот всякую гадость, - мягко убираю из рук внука погремушку. Где он ее только нашел? В нашей больнице, сколько себя помню, игрушек не было.
Врач, мужчина за пятьдесят с темными кустистыми бровями, задумчиво кусает ручку:
- Тянуть в рот всякую гадость – прямая обязанность ребенка. Если бы ваш мальчик этого не делал, тогда бы стоило волноваться, а так, пусть тянет, раз душа просит.
- Но не в больнице же.
- И здесь тоже, представьте себе.
Недоверчиво смотрю на доктора, у которого душа тоже кое-чего да просит, вон весь колпачок от ручки изгрызен. Поймав мой взгляд, врач поднимает брови, отчего те топорщатся как щетки.
- Не представляю. И вообще, не понимаю, откуда эта игрушка взялась! Богдан, ну не трогай, я тебя прошу, - внук бульдожьей хваткой вцепился в непонятную тарахтелку и не отдает.
Врач хмурится, но смотрит не на моего мальчика, а на меня.
- Из магазина взялась. Выбор у вас, конечно, скудный, но не могу же я без игрушек, раз мне таких мальков на прием приносят. Да, малек? – и он подмигнул Богдаше.
Понятно. Новенький. Не местный, и судя по осанке даже не военный. Тогда странно, каким ветром его занесло в наш закрытый гарнизон.
- Это все, конечно, очень интересно, но нам бы вакцину…
- Ах, вакцину… А я думал, вы так зашли, справиться о делах нового у вас человека.
- О делах я справляюсь дома. У мужа. - Сразу обозначаю свои границы. И для надежности добавляю: - Полковника Оводова.
- Понял, - врач примирительно поднимает руки: - больше не пристаю. Сражен вашим строгим взглядом и обещанием кары от полковника Оводова, кто бы это ни был. Ладно, Богдан, иди к дяде, осматривать тебя буду. Ого, какой богатырь.
Я не без гордости смотрю, как мой мальчик ловко пересел на руки доктора. Большой, сильный и бесстрашный, один в один как его папа.
Он даже не плачет, когда врач делает ему прививку – болючий укол в пухлую, сладкую ножку.
- Ты у нас боец, да, Богдаш? Будущий военный?
Непроизвольно сжимаю зубы, да так, что те скрипят. Доктор вскидывает на меня кустистую бровь и смотрит так пристально, что хочется объясниться:
- Богдан военным не будет.
- Понятно.
Он отворачивается, что-то отмечает в карточке, а у меня лицо жаром пышет и сердце заходится, как бешеное. Господи, и надо было ему такую глупость ляпнуть! Военным! Ну, нет! Хватит с меня военных! Я на своем веку и по гарнизонам помоталась, и белых рубах накрахмалила на целую роту! А сколько ночей не спала, пока ждала мужа, а потом и сына с дежурства. И думала, что вот она, непростая доля жены и матери военных. Глупая была. Не знала, что будет дальше.
А дальше был страшный для нас всех 2022 год. И звонок от Лешкиного командира – пропал без вести. Пустая фраза, которая дает такие же пустые надежды. Пропал, как будто потерялся, а раз так, то его же можно найти, верно?
Только летчики, да еще и такого класса, как мой Лешенька потеряться не могут.
И искать его тоже никто не стал.
Сглатываю подступивший ком. Слезы душат, но я оказываюсь сильнее. Хватит уже, все глаза тогда выплакала. И если бы не Наташа, Лешина девушка, и не новость о том, что она ждет малыша, то я бы, наверное, так и ушла вслед за сыном.
Так что нет, Богдан военным не будет. Кем угодно, только не им, это уж я обещаю.
- Богдан, да ты непростой мальчик. И имя редкое, и группа крови. – Слова доктора вырвали меня из оцепенения. Я еще крепче обнимаю внука и безвольно, как кукла, киваю. – Четвертая, это тебя, небось, папка наградил?
- У его отца вторая, - говорю как по написанному.
- Ну, значит от мамы подарок.
- И у Наташи вторая, - Знаю точно, потому что не раз мы с Гришей шутили, что Леша выбрал себе девушку так похожую на меня. И лицо такое же скуластое и цвет волос, и даже группа крови. Что-то нехорошее колет в груди. Этот диалог вызывает во мне тревогу. Что-то тут не так, вот только не могу понять, что?
Вот и доктор хмурится, отводит взгляд в сторону.
- Ну… Значит от других родственников досталось, - и голос у него при этом такой, что удавиться хочется.
Смотрю на Богдана, вглядываюсь в родные до боли черты – лоб, брови, нос с широкими дугами и даже глаза – все один в один как у Леши. Он же вылитый Оводов, наша порода! От Наташи ему ничего не досталось, настолько Богдан похож на Лешу и на Гришу – своего деда.
И тут я на секунду глохну.
Слепну.
И даже перестаю дышать.
Потому что точно знаю, у кого еще такая редкая группа крови. Всего три процента населения, как любил хвастать муж.
- Доктор, - голос хрипит, как у прокуренной бабки, - а скажите, если у мамы и папы вторая группа крови, то… ну, чисто теоретически, может у ребенка быть четвертая?
- На своей практике я такого не встречал.
- Понятно, - говорю, а пальцы цепляются за кофточку Богдана так крепко, будто это единственное, что держит меня здесь… Будто если отпущу, то упаду навзничь. – А если… Если у его отца четвертая отрицательная группа крови. То…
- Если у отца четвертая, - спокойно, будто маленькой объясняет врач, - а у матери вторая группа крови, то у ребенка может быть вторая, третья и четвертая. Только не первая. Чтобы это знать, не нужно быть врачом, достаточно не прогуливать биологию в школе.
- Я не прогуливала, - киваю я и мысленно добавляю: «И зря».
Потому что тогда я бы не узнала, что мой муж и моя невестка, девочка, которую я считала дочерью, совершили грех. И что все это время они врали мне. Вероломно и нагло, глядя прямо в глаза.
Богдан, разморенный от духоты больницы, зарывается носом у меня в свитере и засыпает. Мой малыш вмиг становится таким тяжелым, что у меня вдруг подгибаются ноги. Я обхватываю его и иду к выходу, а у самой в голове стучит одна мысль:
«Не выдержу. Не по силам мне ношенька».
Когда я оказываюсь в проходе, доктор окликает меня.
- Ирина, простите, не запомнил как по отчеству…
- Евгеньевна, - губы потрескались и тянут противной болью.
- Ирина Евгеньевна, мне очень жаль.
Впервые за все это время он говорит со мной нормально. Не как циничный, все повидавший эскулап, а как обычный человек. Как мужчина.
- Мне тоже, - единственное, что я могу сказать, перед тем, как за мной закрывается дверь.
Хорошо, что Богдан спит. Стараясь не скрипеть половицами, несу его в детскую. Укладываю в кроватку из дубового массива с кружевным балдахином, который я с любовью расшила к выписке из роддома его именем.
Богдан.
Ребенок, данный мне Богом в самый страшный момент. Мой смысл жизни. Спит себе и не знать не знает, что прямо сейчас у меня рушится всё, что я считала незыблемым.
Неужели, Гриша мог такое сделать? Неужели они оба могли?..
Накрываю одеяльцем. Выскальзываю из комнаты. Секунду стою в коридоре, прижавшись лбом к прохладному косяку. Пытаюсь вдохнуть, но в груди такая тяжесть, будто чугунной плитой придавило.
Господи, пусть я ошиблась! Пусть перепутала!
Отталкиваясь от стены, на ватных ногах плетусь в кабинет мужа, к книжному шкафу во всю стену. Крайний стеллаж у двери – мой. Всё разложено по полочкам, ящикам, папкам, отсортировано по годам. Гриша вечно подкалывает: «У тебя порядок, как в генштабе». А я не могу иначе. Хаос в делах – хаос в голове.
Здесь у меня самое важное: свидетельства о рождении, браке, дипломы, военные билеты, медицинские карты... У каждого члена семьи своя цветная папка: синяя – Гриши, зеленая – Лешки, белая – моя, красная – Наташи. Для Богдана тоже есть, самая тонкая – желтая.
Сажусь на кожаный диван.
Пальцы дрожат, когда перебираю плотные картонные скоросшиватели. Вот она, Лешкина карта. Тяжелая, потрепанная. Сколько раз я носила её по поликлиникам в его детстве, сколько записей вклеивала. Открываю на первой странице, там, где личные данные, нахожу строчку, где указана группа крови.
Вторая положительная.
Закрываю глаза. Открываю снова. Перечитываю: группа крови – II (+).
Бросаю Лешкину папку на стол и хватаю другую – красную. Внутри – Наташины документы по беременности. Перед глазами всплывают воспоминания: первый осмотр, бесконечные анализы, обменная карта. Я всё это проходила с ней вместе. Это давало мне силы продолжать жить. Судорожно листаю страницы, почти выдирая их из скоросшивателя.
ФИО, полис, прописка.
Группа крови: II (+). Резус-фактор: положительный. И Богдан с четвертой.
Значит, не ошиблась.
Руки бессильно падают на стол. Опустошение накатывает ледяной водой.
Значит, Оводов, который всю жизнь учил сына чести и достоинству, который за ночь поседел после новости о пропаже нашего Лешки, за его спиной спал с Наташей...
От этой картины сводит скулы.
Господи, даже думать об этом тошно! Ком подкатывает к горлу, душит, не дает вздохнуть.
А ведь я её дочерью считала. Домой к нам позвала, жить оставила. А как иначе? Она же теперь – член семьи, внука нашего носит. Поила чаем с ромашкой, чтобы матка в тонус не приходила. Утешала её, когда она плакала по ночам. Видимо, не я одна...
Идиотка.
Неужели, я такая дура? В душе вою раненым зверем.
Громкий стук входной двери бьет по ушам. Вздрагиваю. Прихожая наполняется звуками: щелчок замка, стук полки обувницы, глухие тяжёлые шаги Оводова по деревянному полу.
- Ира, ты дома?
Голос у мужа зычный, командирский. Только такой должен быть у человека его должности.
- А кормить меня вообще будут? Мужик вообще-то с работы вернулся.
Мужик… Да, Оводов, от мужика в тебе разве что только слово…
Молчу, не двигаюсь. Тело не слушается. Оно будто налито свинцом. Это не я. Обычно я хожу быстро и легко, даже когда устаю. А сейчас прибита к этому дивану, как инвалид.
Из прихожей снова раздается звон ключей, тихий щелчок замка. Следом – цоканье каблуков, шуршание пакета – Наташа тоже вернулась. Наверное, купила что-то в магазине у дома.
- А, вот ты где, – басит Гриша, заглядывая в кабинет. – Ты что тут сидишь?
Проходит.
За ним – Наташа. Впивается в меня своими темными глазами.
- Мама, вы чего такая бледная? – спрашивает тревожно. – С Богдашей всё хорошо? Уснул?
- Всё хорошо, – с трудом в этом хрипе узнаю собственный голос. – Прививку сделали. Спит.
- Ну и славно, – Гриша кидает шинель на диван, не глядя на меня. – Так что с ужином?
Смотрю на его крепкие плечи, на серый ёжик на макушке, на мощные руки, которые вели меня по жизни тридцать пять лет подряд.
Мужчина, с которыми я делила постель. Которому верила без оглядки.
Смотрю и не узнаю.
А себя не узнаю тем более.
Потому что отвечаю как робот:
- Я суп Богдану варила. На грудке.
Гриша морщится. Удивлён, видимо, что не услышал привычного: «Я мясо запекла, салат нарезала. Мойте руки, я накрою».
- На грудке? – переспрашивает хмуро. – А понажористей ничего нет?
В шаге от него удивленно моргает Наташа. Кажется, ей не по себе. Она женщина. Она что-то чувствует. Я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой кофточкой. Как она втягивает голову, будто прячась от опасности.
Хорошо, если так. Совесть, видимо, не совсем атрофировалась.
- Давай тогда дитячий суп, раз так, – не дождавшись от меня ответа, отмахивается Оводов. – Есть хочется, – идёт к выходу, хватается за ручку двери. Бросает через плечо: – Ну, ты идешь?
И тут меня прорывает.
- У Богдана четвёртая группа крови.
- И что?
- У Лёшки вторая. И у Наташи тоже. Вторая. А у Богдана – четвертая. Как у тебя, Гриш.
Муж замирает, с громким щелчком выпустив держатель. И только это выдает в нём эмоции. Военная выправка, будь она неладна...
Наташа тихо, сдавленно вскрикивает, хватается рукой за стену. Смотрит с ужасом то на меня, то на своего названного свёкра. Что-то в её взгляде меня цепляет. Что-то странное, неожиданное. Не получается с первого раза сформулировать, что именно. Но тут Гриша оборачивается, и картина становится целостной.
Поразительно.
Они оба выглядят искренне удивленными. Не ожидали, что я обо всём узнаю?
Как можно так натурально изображать замешательство?
Да и я сама не лучше. Как можно годами жить бок о бок с людьми и так и не узнать, какими двуличными они могут быть?
- Мама , я... – лепечет Наташа растерянно, даже испуганно. В глазах слёзы, губы дрожат.
- Ты молчи. – отрезаю, не глядя. Обращаюсь к мужу: – Гриша, как ты мог? Бог мой, она же... – чуть не произношу «вдова», но осекаю себя, – невеста твоего сына!
- Ира, – гремит предупредительно. – Давай без истерик.
- Как, Гриша?! – шиплю. Всё так же тихо, потому что вну... Богдан спит. – Как?!
- Что ты от меня хочешь услышать?! – смотрит из-под наполовину опущенных век. – Что это не то, что ты думаешь? Так получилось! Довольна?!
Обычно этот взгляд вместе с этой интонацией действует на всех однозначно. Но не на меня. И не сегодня.
Получилось.
Как интересно, однако. А ведь у них действительно всё получилось. Лгать – получилось. Смотреть мне в глаза, есть мою еду, жить в моём доме – получилось. Дать мне поверить, что этот ребенок – продолжение моего сына – получилось.
- Вы оба, – несусь в прихожую, прямиком к входной двери, указываю на неё пальцем: – Убирайтесь.
- Ира, не пойму, ты чего добиваешься? – Гриша идёт следом, пытается взять за плечо. Отшатываюсь, как от прокаженного.
- Не прикасайся ко мне.
Он отступает, смотрит на меня так, будто впервые видит. А я и сама себя не узнаю. Никогда не была такой импульсивной, несдержанной. Всегда действовала не эмоциями, а головой. Холодно, рационально. Умела прощать, сглаживать углы, находить компромиссы. Жена офицера, мать офицера – мы такие. Иначе можно сойти с ума. У меня даже прозвище есть в нашем военном городке – Генеральша.
Но сейчас во мне что-то сдвинулось с места. Что-то фундаментальное, незыблемое – почва под ногами. Смысл жизни.
Сына рядом нет. Мужа, как оказалось, тоже. А теперь и внука не станет...
- Не трогай... – опустошенно мотаю головой.
Он поджимает раздраженно губы.
- Успокоишься, и мы поговорим. Ты же знаешь, как я не люблю все эти ваши истерики.
И, развернувшись на пятках, шагает на кухню. Начинает звенеть посудой. Суп себе наливает, хлеб режет. Ест...
- Мама, я уйду, – вдруг говорит Наташа сквозь слёзы. Стоит сиротливо в проёме. Вытирает лицо ладонями, размазывая тушь по щекам, шмыгает носом. – Я сейчас соберу вещи, и мы с Богданом уйдем.
Окидываю её потухшим взглядом.
Из кухни слышно звяканье ложки о тарелку – муж зло хлебает суп.
- Я уйду, – в который раз повторяет Наташа. Идет к комнате Лёши, которая теперь её и Богдана.
А я смотрю ей вслед и вдруг понимаю одну простую вещь. Ей идти некуда. У неё здесь нет никого. Только мы. Богдан уже спит. А на улице ночь, мороз. Куда ей одной с ребенком?
Ей нельзя сейчас уходить. А мне – оставаться с ними под одной крышей.
- Я сама уйду. – озвучиваю тихо. Глаза жжет от невыплаканных слёз, ком в горле душит.
- Хватит! – раздается из кухни громкий рёв и стук кулаком по столу.
- Ш-ш-ш-ш-ш!
- Ш-ш-ш! – шикаем в унисон с Наташей в его сторону. Переглядываемся. Отводим глаза в стороны. Ребенок спит, а этот вояка доморощенный раскричался...
Я отворачиваюсь, накидываю на плечи шубу, надеваю сапоги, но не успеваю выйти, как из кухни выносится Гриша. Лицо перекошено, зрачки сужены. Подлетает ко мне, хватает за плечо, разворачивает.
- Ты куда собралась? – шипит зло. – На лестнице будешь всю ночь сидеть или во дворе снег месить? Совсем с ума сошла? Хочешь позора на весь гарнизон?!
- За позор, Гриша, отвечают те, кто его создает, – говорю, глядя прямо ему в глаза. Вырываю руку. Открываю дверь. - Надеюсь, у вас хватит совести собрать свои вещи до утра и уйти.
И выхожу.
Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. (не)настоящий полковник", Каролина Шевцова, Аника Зарян ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1
Часть 2 - продолжение