Хутор прятался за хутором. Дома выкрашены в синий цвет. Улицы здесь узкие, уходящие то вниз, то поднимающиеся вверх. А там – внизу, на окраине пускающихся вниз улиц виднелось синее бесконечное море.
Осенью пятьдесят третьего, на потертое крылечко такого дома и притащился худой, почерневший и согнувшийся от дальнего пути хозяин. Сел на крыльце, огляделся и заплакал.
Все было также, как прежде. Вон и виноградник на решетке, и овцы за загородкой, и летница. Только появилась новая веранда и построенные длинные сараи "съели" часть огорода.
Александр тут не был больше десяти лет. Сейчас в доме жила его двоюродная сестра с семейством. Они переписывались, он это знал. Чувствовал и волнение сестры за дом. Обосновалась, боялась, что потеснит брат. Он уж в письмах заверил ее, что приедет лишь на время.
А вот во двор зашел, и до слез захотелось остаться тут навсегда. Это его море, его берег, его дом. Хотелось, чтоб красивая и добрая его мама была жива... и отец ...
Но нет никакого. Нет уж того дома, нет живших тут. Никого, кроме него, такого обессилевшего и больного.
В калитку вошла сестра. Располневшая, неузнаваемая. Вошла, увидела его, грузно села рядом и тоже расплакалась. Уж после слез обнимались.
Жил Александр с сестрой и ее вторым мужем – армянином до весны, работал на береговой рыбной базе. Он поправился, пришел в себя. Сестра и дальше оставляла его, уговаривала, понимая, что дом, скорее, принадлежит ему по праву, чем ей, но он уехал в Краснодар.
Еще шли бесконечные комиссии, еще практиковалась преувеличенная осторожность. Его амнистировали, но статья – за участие в националистической организации в Польше настораживала работодателей, а здоровье еще не позволяло идти на работы тяжелые.
Почти три года он работал в Краснодаре, числился разнорабочим в порту, но занимался учетом – учли его техническое образование. И лишь после пятьдесят шестого, когда отменились указами все приговоры и связанные с ними правовые ограничения, он почувствовал себя свободным.
В том году сорокалетний Александр Бубенцов поступил заочно на курсы по подготовке инженеров и специалистов судоремонта при морском пароходстве в Новороссийске. Его тянуло к морю, когда-то мечтал он стать капитаном корабля, но война внесла свои коррективы. Ему перевалило за сорок, здоровье пошаливало, семьи не получилось, оставалась только работа. В нее и ударился.
Еще в сорок девятом узнал он о том, что Зося его умерла. Повезло узнать. Подружился с помощником начальника лагеря майором Ильей Новиковым – отличным мужиком. В Легнице еще жили наши, стоял гарнизон, нашел Новиков общих знакомых. Через них и узнали: ксёндз Грушковске личностью был там известной. Все в Легнице знали, что потерял он дочь, что винит в этом русских.
Уже в лагере Александр жил с женщиной. Он всегда был общительным, жизнелюбивым. Жизнь подправила эти качества, но все же женщины любили его. На курсах познакомился он с Лидией, медсестрой, одинокой симпатичной женщиной сорока лет. Сын ее, восемнадцатилетний Денис, учился вместе с Александром.
С Лидией они стали жить вместе. Поведал ей свою горестную историю.
– Забудь, все это в прошлом, – нахмурилась она, – Еще не хватало опять попасть под статью.
Муж сестры, армянин, неожиданно предложил ему начать строить дом в их хуторе. Даже денег предлагал на начало стройки. Вроде как, за оставленный им с женой дом. Лида за идею эту уцепилась, уговаривала.
Да и у Саши начали появляться свободные деньги. Работал он уже механизатором - докером, получал хорошие премиальные.
Строительство дома он начал. Мотался туда-сюда, уставал, но теперь была цель, было будущее, была любимая женщина, которая торопила, мечтала об этом доме.
Денис, ее сын, жил уже своей ученической жизнью, поступил в Ростовскую мореходку. Жили они в Краснодаре в коммунальной квартире, в комнате Лиды.
Начинался так называемый период хрущевской оттепели. Страна и народ вместе с нею как будто набирали в легкие воздух. Появлялось новое особое мировозрение. А на экранах кинотеатров шли великие фильмы: "Летят журавли", "Баллада о солдате", "Тихий Дон", "Судьба человека"...
В пятьдесят девятом сестра подтолкнула написать его письмо в Польшу.
– Саш, времена изменились. Почему не написать? Там переводчики есть. За что он не любит наш советский народ? За что проклинает тебя? За любовь? За то, что полюбила она? Но ведь умерла она не по твоей вине.
Сестре не давала покоя история Александра.
И полетело письмо в Польшу. Так удивительно было, что можно вот так, очень просто, сесть и написать в Польшу. Он не знал, что писать. Помогла сестра. Он писал, что очень любил их дочь, что обязательно бы женился, если бы... А вот про "если бы" подробно писать не стали. Скрыли под словом "обстоятельства".
Но ответа они не получили. Дошло ли письмо до адресата – сомневались.
А однажды вернулся домой с работы и почувствовал напряжение Лиды.
– Ты чего это? – почувствовал Саша, что жена что-то хочет сказать.
– Саш, там письмо тебе на почте заказное. Говорят из Польши. Ты что, все-таки написал туда? Написал и скрыл?
– Письмо? От кого? – хотя ясно было от кого – никого, кроме отца и матери Зоси у него в Польше не было.
– Ясно все, – Лидия отчего-то обиделась.
Наверное, не надо было скрывать от нее.
Но он не угадал. Письмо не от ксендза. Писала женщина по имени Ева. Письма было два: на польском, и перевод письма на русский. Она была какой-то дальней родственницей Грушковске.
Она писала, что отец Зоси умер. Вот как раз, приехав на его похороны, и обнаружила она письмо Александра двухлетней давности. Его показала ей мать Зоси.
Писала пани Ева, что лично вручила дочку Александра Аполлонию русскому солдату на вокзале Легницы. Вручила, потому что назвался он паном млоде (женихом) Зоси. Девочку он попросил отдать сам. Горевала она о своей ошибке – поняла из письма, что у настоящего жениха Зоси девочки нет.
Еще писала, что мать Зоси очень мечтает найти внучку. Муж был против, а она всю жизнь об этом мечтает. И если Александр поможет в поисках девочки, его дочки, пани Грушковске не останется в долгу.
И самое главное: русский солдат, по описанию пани Евы, был рыж и пеговат.
Сказать, что Александр был ошарашен – ничего не сказать. Жизнь его вообще разделилась на неравные части. Счастливое морское детство и юность, потом война, лагерь, и вот сейчас – мирное время. Все прошлое теперь казалось сном.
– Пей! – он очнулся дома, Лида совала капли, – Пей! Говорила же, не пиши.
Выпил залпом.
– Это Васька.
– Что?
– Это Васька ее взял. Пегий, значит рыжий, – бормотал Саша.
– Не знаю. Как-то странно все. А почему ты не знал о дочери? – сомневалась Лидия.
– Что? – Саша еще не слышал, не понимал.
– Саш, почему тебе тогда не сообщили о дочери? Ну, о смерти Зоси сообщили, а о...
– Не знаю. Может, война виновата. Зося была беременна. Я только думал, что она умерла вместе с дитем. Я... Это я виноват.
– Ну, конечно. Не выдумывай! И прошу тебя, забудь. Неужели ты станешь их искать?
– Кого?
– Ну, девочку и Васю этого.
– Да, надо искать.
– С ума сошел. Ты помнишь, что сердце у тебя больное?
Но сердце как раз отзывалось мерным ровным счастливым тоном. Пока не верилось. Что-то сказочное было в этой ситуации.
А если это правда? А если Вася вернулся в союз с его польской дочкой? А ведь мог. Кто-кто, а Васька... И почему он не нашел его до сих пор?
Все просто. Его обвинили тогда Бог знает в чем. Он долго держался, но вскоре и сам поверил в свое предательство, в то, что его использовали. Его сломали. Казалось, он предал своих, потянул их за собой, подвел подразделение. А значит они все, все до единого обвиняют его, считают подлецом.
Только Ваське он и смог черкнуть записку, когда попал после тех допросов в госпиталь. Он просил передать Зосе, что любит ее и неродившегося еще их ребенка. Ему казалось, что будет сын. Он просто просил передать, что арестован.
Но Зося умерла. Для него умерла вместе с ребенком...
А для Васи? Зачем он забрал девочку?
Неужели Васька не обвинял его? Не считал, как все эти из политуправления, предателем своих?
Столько вопросов, и ничего непонятно.
Потом Александр пытался вспомнить, откуда Василий родом. Вспомнил – из Ярославской области. Из какого-то села. А вот название села он не помнил. Зато хорошо помнил фамилию – ефрейтор Никифоров. Год рождения – не точно.
И полетели запросы в Центральный архив Министерства обороны, в Областной Ярославский военкомат. Но, увы, время шло, а ответов не было. Лишь один: исполнители сообщали, что обнаружить по представленным данным такого бойца не удалось. Да и фамилия Василия оказалась уж очень распространенной.
Лида не понимала его. Она злилась на эти его поиски. Начались ссоры.
– Саш, не расстраивайся. Вон у меня у Любки сын в Красных следопытах. Я и ей информацию дала, – успокаивала его учетчица Рая, – Может и найдем общими стараниями.
Но какие уж следопыты, если даже официальные органы найти не могут. Александр ругал себя. Как можно было не запомнить населенный пункт друга!
Еве он написал письмо по указанному ею адресу в Польше. Написал, что очень надеется отыскать своего рыжего друга и дочь. Трудно было объяснить польской женщине, что не так легко у них тут найти человека.
Но мысль, что возможно где-то растет дочь его и Зоси Александра необычайно грела.
***
Когда они подошли к клубу, в ребячьем шуме, доносившимся из окон, Егор явственно различил голос Гели. Ладони его взмокли, он заторопил деда. Деда Терентия он вел на встречу с пионерами, как ветерана войны.
Был Терентий уже стар, сед. Но эта седина его даже делала представительней. Не сказать, чтоб Егор, сильно гордился дедом, но сегодня такой дед – герой и ветеран, был как нельзя кстати.
Дело в том, что ему очень нравилась вожатая Геля.
А в зале кутерьма и крик, мелькание белых блузок и красных галстуков. В просторном зале между стульями веселились человек тридцать мальчишек и девчонок.
Егор долго озирался по сторонам и, наконец, увидел Гелю. Понял почему не увидел её сразу: на ней была белая блузка, галстук и чёрные короткие шаровары, как у пионерки. Голые красивые ноги у неё были сильные и голенастые. Егор загляделся.
Она что-то читала, стоя у стола. Егор усадил деда, подошел к ней.
– Гель, привет, я деда привел.
– Аа, – оторвалась она от чтения, – Хорошо. Ребята, а ну тише! – крикнула она в зал.
Егор был уверен, что тишина по её велению наступит немедленно, но никто не послушался, зал вопил еще громче.
– Эй, шобла! – крикнул он, – А ну тихо, а то ща кому-то по шее ...
В зале мгновенно наступила тишина. Дед Терентий улыбнулся.
– Слушай, ты не на улице, а на пионерском собрании, – строго посмотрела на него Геля.
Она вышла на середину зала и сказала тихо, как будто не было только что здесь шума.
– Ребята, к нам пришёл ветеран. Просьба, присесть всем на места, – и дети послушались, начали рассаживаться.
– Надолго ли? Я лучше тут останусь, а то и деда затопчут.
– Не затопчут. Хочешь, так оставайся, – махнула рукой, делая вид, что ей безразлично.
Потом пришли два учителя, Геля, немного волнуясь, вела собрание. В ходе собрания показала список разыскиваемых солдат войны. Дед Терентий выступал плохо, но на наводящие вопросы отвечал спокойно, без робости, все время начиная фразу словами:
– Так ведь ка-ак...
Егор смотрел в зал. Серьёзные мальчишеские и девчачьи лица плыли перед ним, слушали его деда с интересом. Он даже покраснел от стыда, что и сам не знает о боевых наградах деда, не знает, где дед воевал.
Опустил глаза на листок, который недавно показывала пионерам Геля. Перечень фамилий просто просматривал, не вникая. И вдруг глаза вернулись вверх. Что-то знакомое мелькнуло....
После собрания подошел к Геле.
– Гель, а хочешь я тебе одного солдата из списка найду.
– Из какого списка? – она складывала бумаги, была ещё в эйфории от проведённого собрания, её отвлекали, что-то спрашивали, – Егор, ну чего тебе?
– Я знаю одного солдата из этого списка, – он кивнул на бумаги, которые Геля уже собрала в кучу.
– Что? Правда? – она посмотрела на него недоверчиво, достала листок.
– Вот. Василий Никифоров. Это Полькин отец.
Геля стрельнула на него глазами. Именно из-за этой городской красотки и обижена она была на Егора. Видела их летом вместе.
Егор взгляд этот прочел.
– Гель, говорю же, как сестра она мне. У её мамки молока не было, так моя нас обоих кормила. Честно, – и вид его был такой жалостливый, что строгая Геля смягчилась.
– Да мало ли Никифоровых, – пожимала плечами, – Это движение следопытов списки по всем школам разослало.
– Так пошли с нами. Соседи мы. Вот с его мамкой, бабой Лелей, и поговоришь. Ответ дашь этим, как их.... Может его эти следопыты и ищут.
– Ну, пошли. Ответ надо дать по-любому. А там уж, пусть сами разбираются: он – не он.
– Он. Вот я уверен почему-то, что это он, его ищут.
Егор был доволен и горд. Одноногого деда вели домой вместе, а потом вместе пошли к бабе Леле.
Она долго хмурилась, сомневалась. Потом велела им идти домой, адрес сына давать отказалась. Какие-то страхи вдруг всплыли у нее.
– Возможно, его награда ищет, баба Лель, – убеждал ее Егорка.
– Ну-у, коль награда ...
Адрес Василия в Ярославле она ребятам дала, но сама этой ночью от волнения так и не уснула. Что-то тревожило ее в этой ситуации.
Что-то, что связано совсем не с наградой, а с другим: с потаенным Васькиным молчанием о Полинке. О ее любимой внучке Полинке.
Ох, и зачем адрес дала! – ругала она себя. Вот глупая! Зачем?
***
– Ты поправляйся, пап. Я завтра приеду, – Полинка чмокнула его в щеку.
Оглянулась, махала рукой.
Вася лежал в больнице. Опять эти легкие. Он смотрел на дочь в окно.
– Ничего себе, дочь у тебя, – подошел сосед по палате, – Жена, вроде, обычная. Во даете!
– Умеючи надо, – привычно улыбался Василий.
Виски Василия из рыжих стали седыми.
Здесь в больнице ему опять вдруг начал снится тот же сон. Много лет не снился, и вот – опять вернулся. От удушья что ли? Повязка эта марлевая...
Будто стоит он с автоматом на вышке гарнизона в польском городе Легница. Видит, что по аккуратным польско-немецким улочкам за руку идут Сашка и Зося.
Он хочет им что-то крикнуть, но не может, рот его закрывает марлевая маска.
Но вдруг Сашка оглядывается, видит его, начинает идти спиной, поднимает руку и машет ему. Машет так радостно, счастливо и весело, что и Васе хочется махать. Вот только руки его привязаны.
И вдруг Зося Сашкина оборачивается к нему тоже. И видит Вася ее впервые, и похожа она на Веру и Полю одновременно. И она тоже машет ему рукой и улыбается.
И дышать становится так легко от этого сна. Василий так рад видеть их счастливыми.
И кажется, что и без слов они знают, что Полинка их – у него.
Что сберёг он ее совсем малюсенькую. И вырастил в такую красавицу.
***
🌾🌾🌾
Благодарю от души тех, кто поддерживает автора донатами!
Тех, кто поддерживает канал и меня!
Благодарю Лидию К. и Анну Л. за истории семей! ❤️