Когда Надежда Суслова приехала в Цюрих учиться медицине, местные студенты устроили ей травлю под окнами. Свистели, кричали, бросали камни, били стекла. И всё это из-за русской девушки, которая хотела сидеть на лекциях, сдавать экзамены и получить докторскую степень.
Сейчас звучит дико, а тогда многим казалось нормальным возмущаться: женщина в медицинской аудитории, рядом с мужчинами, на анатомии, физиологии, с учебниками, экзаменами и правом стать врачом. Для них это было уже слишком.
Профессора тоже не знали, как с ней быть. Для Сусловой собрали специальную комиссию: можно ли вообще пустить женщину в университет. В итоге ее приняли, но с оговоркой. Один профессор сказал, что это первая попытка женщины получить медицинское образование. И, конечно, последняя.
Надежда потом записала в дневнике: "Ох, как они ошибаются... За мною придут тысячи!"
И она ведь не просто дерзко ответила в дневнике. Она угадала. Тогда ее пустили в университет как исключение, почти с одолжением: мол, попробует одна женщина, и на этом закончим. А Суслова уже понимала, что одной ею дело не ограничится.
Только до этих "тысяч" ей еще нужно было самой дойти. Через запреты, насмешки, полицию, экзамены, чужую злость и постоянное напоминание, что женщине в медицине будто бы делать нечего.
Отец был бывшим крепостным
Надежда родилась в 1843 году в селе Панино Нижегородской губернии. Ее отец, Прокофий Суслов, родился крепостным у Шереметевых. Потом получил вольную, поднялся, стал управлять делами и, по одной из версий, был связан с ситцебумажной фабрикой.
Для бывшего крепостного это был огромный скачок. Он вышел из мира, где за человека решали хозяева, и смог дать дочерям образование. Не просто "читать умеет, и хватит", а языки, книги, нормальное развитие, разговоры, кругозор. Для девочки того времени это было редкостью.
Надежда росла не в семье, где ей с детства говорили: "Сиди тихо, тебе много не надо". Перед глазами был отец, который сам выбрался из места, куда его поставили при рождении. Видимо, она хорошо усвоила, что чужое "так положено" не всегда надо принимать за закон.
У Надежды была сестра Аполлинария. Та самая Полина Суслова, из-за которой Достоевский тоже немало намучился. Роман у них был тяжелый: страсть, ревность, обиды, письма, расставания. А потом Полина стала женой Василия Розанова. В общем, сестры Сусловы были не из тех, кого тихо выдали замуж – и все, человек закончился.
Надежду тоже явно не устраивал обычный женский маршрут: немного поучиться, стать приятной барышней, выйти замуж и дальше жить так, чтобы никому не мешать. Она хотела учиться всерьез. И чем дальше, тем яснее становилось: дома ей будет тесно.
Петербург, короткие волосы и полиция
К медицине Надежда, по одной из версий, пришла через латынь. Ей рассказали, что врачи выписывают рецепты на этом языке. Кто-то другой забыл бы через пять минут, а она зацепилась. За латынью была медицина. За медициной – профессия. А профессия для женщины тогда была уже почти скандалом.
В Петербурге Суслова попала в среду, где говорили о правах женщин, свободе, науке, будущем. В 1861 году ее тексты печатались в "Современнике". Это был журнал не для милых девичьих заметок, а для людей, которых власть читала с неприятным выражением лица.
Надежда была связана с революционно настроенной молодежью, состояла в "Земле и воле", поэтому попала под негласный надзор полиции. Начальству такие девушки не нравились: читают не то, дружат не с теми, думают слишком самостоятельно, еще и в медицину лезут.
Выглядела она тоже так, что приличные тетушки, наверное, хватались бы за сердце. В Петербурге Надежда остригла волосы. Екатерина Жуковская вспоминала, что Суслова ходила в черном шерстяном балахоне, перепоясанном ременным кушаком.
Сейчас это можно прочитать спокойно: ну короткие волосы, ну черная одежда. А тогда это было почти заявление. Девушка не старалась быть милой, удобной и похожей на хорошую невесту. Она ходила на медицинские лекции и собиралась стать врачом.
Три женщины на медицинских лекциях
В России женщинам тогда почти не давали доступа к высшему образованию. Мужчина поступал, учился, сдавал экзамены, получал диплом. Женщине, если очень повезет, разрешали посидеть на лекциях как вольнослушательнице. Слушать можно, но в любой момент тебе напомнят, что ты здесь не совсем своя.
Суслова попала в Петербургскую медико-хирургическую академию именно так. Профессора Иван Сеченов и Сергей Боткин допустили к лекциям трех женщин. Среди них была Надежда. Вместе с ней училась Мария Обручева, будущая жена Сеченова.
Три женщины в медицинской академии – и уже переполох. Они ведь пришли не для красоты, не из любопытства и не чтобы потом рассказывать в гостях, что слышали настоящего профессора. Они записывали, разбирались, задавали вопросы и хотели идти дальше.
Надежда быстро показала, что медицина для нее не настроение на один сезон. В 1862 году она опубликовала научную статью в "Медицинском вестнике" – об изменении кожной чувствительности под влиянием электрического раздражения. Опыты ставила в том числе на себе: прикладывала электрические провода к руке и наблюдала, как меняется чувствительность кожи.
То есть она уже работала с телом, болью, реакцией, результатом. Не мечтала о красивом звании врача, а делала то, что делают в науке: проверяла, терпела, записывала.
И как раз после этого женщинам снова закрыли дверь. В 1863 году им запретили посещать университетские лекции. Надежда только начала входить в медицину, а ей уже сказали: всё, хватит, возвращайтесь в нормальную женскую жизнь.
Она не вернулась. Она поехала в Цюрих.
Отец отпустил ее за границу
Уехать одной за границу ради учебы в XIX веке – это не просто собрать чемодан. Нужны деньги, разрешение семьи и хотя бы один близкий человек, который не начнет каждый день повторять: "Одумайся, что люди скажут".
Прокофий Суслов дочь не остановил. Он писал ей, что верит ей, уважает, любит и хочет ее счастья, поэтому будет помогать всем, чем сможет.
Это, кстати, огромная часть ее истории. Многие отцы на его месте вернули бы дочь домой, быстро нашли бы жениха и объяснили, что медицина, анатомия и заграничный университет – это уже позор семьи.
А он дал ей возможность ехать.
Надежда уехала в Швейцарию не потому, что ей было легко и романтично. В России ей закрыли дверь. Она нашла другую.
Цюрих: комиссия, камни и диплом
В Цюрихском университете Суслову тоже не ждали с цветами. Профессора собрали комиссию и обсуждали, можно ли допустить женщину к медицинскому образованию. Сам факт ее появления требовал отдельного решения, будто она не учиться пришла, а порядок мироздания ломать.
Ее приняли, но сразу дали понять: это исключение. Первая попытка женщины. Последняя.
Студенты устроили травлю под окнами. Свист, крики, камни, разбитые стекла. Мужчины, которые сами пришли в университет за знаниями, пытались выгнать оттуда женщину за то же самое желание.
И тут самое неприятное даже не в камнях. А в том, почему они так взбесились. Если женщина выдержит, сдаст экзамены и получит степень, придется признать: ее не пускали не потому, что она глупее. Ее не пускали потому, что так было удобно.
Суслова осталась. Ходила на лекции, готовилась, сдавала, терпела взгляды и разговоры за спиной. Каждый день делала самое раздражающее для противников: не уходила.
В 1867 году, когда ей было двадцать четыре, она решила получить степень доктора медицины. В Цюрихе проверили правила и не нашли прямого запрета. Суслову допустили к защите. Диссертацию она писала по физиологии, под научным влиянием Сеченова.
На защиту пришли смотреть. Женщина защищает докторскую степень по медицине – такое тогда хотелось увидеть своими глазами. И она защитилась.
Надежде вручили диплом доктора медицины, хирургии и акушерства, а вместе с ним лавровый венок с надписью: "Первой в России женщине – доктору медицины".
Красиво звучит, да. Только за этим венком были закрытые двери, полицейский надзор, переезд в чужую страну, комиссия профессоров и камни под окнами. Она дошла до диплома, но дома ей все равно пришлось подтверждать право на профессию заново.
Вернулась с дипломом – и снова экзамены
Надежда вернулась в Россию с европейским дипломом. Казалось бы, что еще надо? Женщина сделала за границей то, что дома ей сделать не дали. Училась, защитилась, получила степень.
Но в России ей пришлось снова подтверждать квалификацию.
Вот это особенно бесит в ее истории. Сначала женщину не пускают учиться. Потом она уезжает, учится, защищается, возвращается с дипломом – и снова доказывает, что имеет право лечить.
Она доказала.
Суслова стала врачом не для красивой строчки в справочнике, а по-настоящему: приемы, пациентки, акушерство, гинекология, женщины и дети, которые приходили за помощью.
Для женщин того времени это было огромное дело. С гинекологическими проблемами часто терпели до последнего. Стыд, страх, врач-мужчина, грубость, непонимание – всё это заставляло молчать. Женщина могла годами жить с болью, потому что обратиться было страшнее, чем терпеть.
А тут появилась врач-женщина. К ней можно было прийти с тем, что обычно прятали. Сказать вслух то, о чем стыдно говорить даже дома. Получить помощь без унижения.
Для пациенток Суслова была важна не как "первая женщина-доктор", а как врач, перед которым наконец можно было не сжиматься от страха.
Эрисман: жених был уже занят
В Цюрихе у Надежды начался роман с Фридрихом Эрисманом. Ему было двадцать шесть лет, он тоже изучал медицину, так что познакомились они не на балу и не через родню, а в той самой университетской среде, куда Надежда так упорно пробивалась.
И тут была неприятная подробность: Эрисман уже был помолвлен. Его невестой была Мария Гейм-Фёгтлин. Причем это была не случайная девушка, о которой потом никто не вспомнит. Мария позже сама станет первой женщиной-врачом в Швейцарии и основает первую женскую гинекологическую клинику в стране.
Получается странная и очень живая история: две женщины, которым предстояло стать первыми в медицине своих стран, оказались связаны еще и личной драмой. Эрисман разорвал помолвку с Марией и женился на Надежде.
После свадьбы он поехал с Сусловой в Россию, принял православие, стал Федором Федоровичем и начал работать уже здесь. Его потом будут знать не только как врача. Он придумал знаменитую школьную парту, получившую его имя - парту Эрисмана.
Он изучал здоровье школьников и видел, как дети портят зрение и осанку из-за неудобной мебели. Ребенок наклоняется, щурится, горбится, устает, а взрослые потом удивляются, почему у него болит спина и садится зрение. Эрисман занимался партой, которая должна была помогать ребенку сидеть правильно, а не ломать спину за годы учебы.
Муж у Надежды был заметный, умный, деятельный. Но брак не сложился. К 1878 году они уже жили раздельно, хотя официально развод оформили позже.
Эрисман потом женился на Софье Гассе, тоже враче и тоже выпускнице Цюрихского университета. У них родились трое детей, этот брак оказался счастливым.
У Надежды позже появился Александр Голубев. Тоже врач, профессор гистологии, но с ним история вышла уже другая: без цюрихского скандала и разорванной помолвки. Они проживут вместе до старости, поселятся в Крыму, будут помогать местным жителям, и рядом с ним пройдет ее последняя, самая тихая и самая тяжелая глава.
Врач, к которому шли без денег
После возвращения в Россию Суслова работала в Петербурге, потом в Нижнем Новгороде. У нее было много гинекологических пациенток, она лечила женщин, детей, помогала бедным.
Про нее писали, что она никому не отказывала. За этой простой фразой стоит много обычной, не парадной работы. Человек приходит без денег, с болезнью, страхом, иногда уже с запущенным состоянием. Врач может принять, а может отмахнуться. Суслова принимала.
Если пациент не мог купить лекарство, она оплачивала его сама. Бедный человек уходил из аптеки с нужным препаратом и не всегда понимал, кто за него заплатил.
Она видела не только болезнь, но и жизнь, из которой эта болезнь вырастала. В Нижнем Новгороде Суслова занималась условиями труда женщин и детей на фабриках, разговаривала с владельцами предприятий, добивалась улучшений.
Ей было мало выписать рецепт женщине, которая потом вернется в ту же сырость, усталость, тяжелую работу и голод. Она понимала: если человека каждый день ломают условия, врачебный прием решает только часть беды.
"За мною придут тысячи"
Фраза из цюрихского дневника могла остаться молодой дерзостью. Написать в двадцать с небольшим "за мною придут тысячи" легче, чем потом прожить так, чтобы эти слова не выглядели позой.
Надежда прожила.
Она уже давно была не той девушкой, под окнами которой свистели студенты. За плечами были Цюрих, защита, возвращение в Россию, повторное подтверждение права лечить, пациентки, бедные женщины, дети, фабричные работницы, чужая боль в кабинете каждый день.
Но женское образование для нее не стало воспоминанием молодости. Она следила за тем, что происходит в Петербурге и Москве. Ей важно было знать, идут ли женщины дальше, получают ли доступ к медицине, становятся ли врачами те, для кого она когда-то выдержала комиссии, запреты и насмешки.
И однажды она узнала: в России уже почти 550 женщин-врачей.
Для кого-то это цифра. Для нее – ответ.
Значит, всё было не зря. Не зря она сидела в аудитории, куда ее не хотели пускать. Не зря терпела камни под окнами. Не зря уехала за границу, защитилась, вернулась и снова доказывала то, что мужчинам доказывать не приходилось.
Самое тяжелое в первенстве – идти, когда за спиной пусто. Когда никто еще не доказал, что так можно. Когда на тебя смотрят как на ошибку, случайность или опасный пример. А теперь за ее спиной уже стояли другие. Не одна. Не две. Сотни.
Наверное, в тот момент ей было особенно спокойно. Без лаврового венка, без торжественной речи, без университетской залы. Просто можно было выдохнуть: дверь теперь не закрыть так легко.
Когда-то ей сказали, что она будет первой и последней. Она стала первой. Последней не стала.
Кастель: море, виноградники и очередь к кабинету
Александр Голубев стал для Надежды совсем другой главой. Не цюрихский роман со скандалом, а зрелый союз двух людей, которые понимали, что такое работа, усталость, ответственность и общая дорога.
В 1892 году они поселились в Крыму, в имении Кастель недалеко от Алушты. Там были дом, море, виноградники, хозяйство.
После всего, через что прошла Надежда, это могло стать просто красивой тихой жизнью. Она уже получила профессию мечты, стала первой, лечила, помогала, увидела, что женщины идут в медицину следом.
Но Суслова не умела жить только для себя.
Официально врачебной практикой в Алуште она не занималась. Но жители окрестных деревень знали, куда идти, если случилась беда. И шли. Женщины, дети, крестьяне, бедные семьи.
К ее кабинету выстраивалась очередь.
Кто-то приходил за советом. Кому-то нужны были лекарства. Кто-то, может быть, впервые попадал к врачу, который не торопил, не унижал, не смотрел сверху вниз. Для бедного человека это уже немало.
Нуждающимся Суслова помогала деньгами на лекарства. Женщины шли к ней особенно часто. В гинекологии тогда стыд и страх могли быть сильнее боли. Терпели, молчали, запускали болезнь, потому что идти было некуда или страшно. У Сусловой можно было получить помощь без ощущения, что тебя сейчас осудят за сам факт твоей женской боли.
Она занималась и детьми. Надежда Прокофьевна пожертвовала крупную сумму на строительство местной гимназии, а для сельских детей устроила школу в своем имении.
Вот тут вся Суслова: сначала сама пробивалась через закрытые двери, потом открывала двери другим. Женщинам – в медицину, бедным – к врачу, деревенским детям – к образованию.
Жизнь, которую она действительно прожила
В судьбе Надежды легко застрять на слове "первая". Первая женщина-доктор Российской империи. Звучит красиво, почти как надпись на памятнике. Но за этим словом может потеряться живой человек.
А у нее была настоящая, полная жизнь. Не гладкая, не удобная, не одобренная всеми вокруг, зато ее собственная.
Она хотела учиться – и училась. Хотела стать врачом – стала. Хотела лечить женщин – лечила. Хотела помогать бедным – помогала. Хотела, чтобы за ней пришли другие женщины, – и увидела, как они приходят.
У нее была любовь. Сначала бурная, с Эрисманом, где были Цюрих, разорванная помолвка, переезд в Россию и расставание. Потом другая – с Голубевым, спокойнее, крепче, с домом в Крыму, общим делом и той верностью, которую особенно видно в самом конце.
У нее были пациенты, письма, дороги, работа, море, виноградники, сельская школа, гимназия, люди под дверью кабинета. Она не прожила чужую жизнь. Не стала удобной женщиной, которую в юности пытались бы сделать из любой девочки ее времени.
И именно поэтому ее финал нельзя читать как "всё было зря". Совсем наоборот.
Последние годы
В 1917 году привычный мир рухнул. Революция и гражданская смута прошли по людям грубо, быстро, без разбора. Под удар попадали не только те, кто действительно пользовался чужим трудом, но и те, кто всю жизнь лечил, учил, помогал, покупал лекарства бедным и устраивал школы для детей.
Имение Голубевых стали грабить. То, что создавалось годами, исчезало. Бесплатные приемы, помощь крестьянам, лекарства за свой счет, пожертвование на гимназию, школа для сельских детей – всё это уже не защищало Надежду Прокофьевну.
К тому времени Александр Голубев ослеп. Надежда, первая женщина-доктор Российской империи, сама оказалась в бедности.
Она умерла 20 апреля 1918 года от паралича сердца.
Иван Шмелёв в "Солнце мёртвых" написал о ее последних днях: "Старухе его не в чем и в гроб лечь было. Босую клали".
Фраза страшная. Но тут легко ошибиться и прочитать ее жизнь только через этот финал. А так нельзя.
Она не зря поехала в Цюрих. Не зря стала врачом. Не зря спорила с чужими запретами. Не зря лечила женщин, помогала бедным, устраивала школу и радовалась тем самым сотням женщин-врачей, которые пришли после нее.
Просто умирать ей пришлось в страшное время.
Надежду Прокофьевну похоронили на высоком берегу моря. Голубев прожил после нее еще восемь лет. Полностью слепой, он каждый день приходил к ее могиле.
Каждый день.
Старый слепой человек, берег моря и могила женщины, с которой он прожил главную часть жизни. Этого достаточно, чтобы понять, какой она была для него.
Суслова ушла в страшное время. Но сама ее жизнь была не страшной. В ней было много движения, любви, работы, выбора и смысла.
Сейчас хочется сказать: "Вот это женщина".
Но если бы такая Надежда появилась рядом с нами тогда — коротко стриженная, упрямая, с медициной, заграницей, странными идеями и полицейским надзором — ее бы точно не все поддержали.
Одни сказали бы: "Пусть едет. Это ее жизнь".
Другие: "Нельзя девчонку отпускать одну за границу, еще и на медицину. Сломает себе судьбу".
И самое неприятное — обе стороны можно понять.
Так кто был бы прав: отец, который отпустил ее в Цюрих, или родня, которая на его месте заперла бы дочь дома ради ее же безопасности?