У Марии Башкирцевой было почти всё, что в XIX веке считалось хорошей женской судьбой: деньги, Европа, учителя, языки, наряды, возможность удачно выйти замуж и не думать, чем платить за хлеб. Но ей этого было мало.
Она с детства вела дневник так, будто заранее требовала: смотрите на меня внимательно, я не собираюсь быть просто милой барышней из хорошей семьи. Писала туда злость, зависть, влюбленности, обиды, высокомерие, страхи, раздражение на родных и желание, чтобы ее воспринимали всерьез.
Не как будущую чью-то жену. Не как богатую девочку, которая немного рисует для настроения. Не как "интересную барышню", о которой поговорили и забыли. Ей хотелось имени. Своего. Не при муже, не при семье, не в уголке светского альбома.
Богатая девочка, которой было тесно
Мария родилась в 1858 году в дворянской семье, в имении под Полтавой. Старт у нее был совсем не бедный: гувернантки, языки, музыка, поездки по Европе, Ницца, Париж, курорты, салоны, люди с титулами.
Со стороны можно было сказать: ну чего тебе еще надо? Только внутри этой красивой жизни всё было не так спокойно. Родители разошлись: отец остался в Полтавской губернии, а Мария с матерью, теткой и братом жила за границей. Мать с теткой играли, ссорились, переезжали с места на место. Брат рано начал пить и чудить.
Снаружи были платья, языки, курорты и приличные знакомства. Внутри – скандалы, переезды и ощущение, что дома всё время что-то трясется.
Мария хотела выбраться не из бедности. Из бедности ей выбираться не приходилось. Она хотела выбраться из богатого беспорядка, где вроде всё есть, но тебя саму как будто всё равно не видят.
Для многих девочек ее круга путь был понятный: вырасти, красиво одеться, выучить пару языков, выйти за подходящего мужчину и стать хозяйкой хорошего дома. Мария тоже примеряла на себя этот сценарий: влюблялась, ревновала, мечтала о выгодной партии, хотела нравиться. Но где-то рядом всегда сидела другая мысль: если всё закончится только замужеством, значит, ее как отдельного человека будто и не было.
А она очень не хотела исчезнуть в чужой фамилии.
Сначала была сцена
Мария не сразу выбрала живопись. Сначала была музыка: голос, уроки, надежды на сцену. Певица – это зал, афиша, внимание, люди, которые слушают именно тебя. Для Марии такой путь выглядел очень заманчиво.
Но здоровье быстро начало мешать. Горло, легкие, слабость. Голос стал подводить, и дорога, на которую она уже примерялась, начала закрываться.
Другая девушка могла бы сказать: не вышло со сценой, значит, будем жить как положено. Мария не остановилась. Не получится голосом – будет кисть.
Живопись стала для нее новой попыткой выйти из роли богатой барышни, которой разрешено заниматься искусством, пока это не мешает приличной жизни.
Дневник, который был не просто дневником
Параллельно Мария писала дневник. И там она особенно живая. Не всегда приятная, кстати. Она могла быть резкой, завистливой, смешной, самовлюбленной, ранимой, упрямой. Сегодня уверена, что достойна большого будущего, завтра злится, что ее недооценили, послезавтра страдает из-за мужчины, потом снова садится за работу.
В дневнике нет удобной "хорошей девочки". Там девушка, которой тесно в роли приятной барышни с хорошим воспитанием. Она не изображала скромность. Не писала: "Мне бы только заниматься искусством, а признание не важно". Конечно, важно. Ее бесило, когда к ней относились как к способной девочке, которая красиво рисует для себя.
Она не хотела быть украшением гостиной с мольбертом. Она хотела быть художницей.
И еще в дневнике была молодая женщина, которая влюблялась, хотела, ревновала, проверяла мужчин, играла с вниманием и иногда заходила дальше, чем приличная семья потом готова была признать.
Пьетро, которого потом почти стерли
Был у нее Пьетро Антонелли – итальянец, племянник кардинала. Увлечений у Марии хватало, но Пьетро задержался дольше других. И это была не история "она мечтала, он смотрел издалека".
Они целовались, обнимались, позволяли себе то, за что приличную девушку XIX века дома могли месяцами пилить и запирать от греха подальше. Сейчас звучит почти невинно: ну поцеловались, ну обнялись. А тогда для девушки ее круга это уже было на грани репутационной катастрофы.
Мария всё записывала. Не как грязь, а как жизнь: понравился, захотела, ревновала, злилась, не святая.
Потом родственники Пьетро их разлучили. А когда мать готовила дневник к печати, эту историю почти вымыла. В печатной версии Пьетро стал тенью, а Мария – снова приличной девочкой, которой вроде только искусство в голову и приходило. Очень удобно. Но не очень похоже на правду.
Париж и Академия Жюлиана
В 1877 году Мария приехала в Париж и поступила в Академию Жюлиана. Для женщин это было важное место. В официальные художественные школы их пускали плохо, а в Академии Жюлиана можно было учиться серьезнее. Не рисовать цветочки ради приличия, а работать как художница.
Но даже там женщинам приходилось держаться жестче. Мужчина-художник мог быть странным, бедным, угрюмым, невыносимым – ему это даже добавляло образа. Женщине-художнице сразу задавали вопросы: надолго ли ее хватит, зачем ей это, не каприз ли.
Мария пришла не капризничать. В мастерской она могла проводить по 8–10 часов в день, а иногда и больше. Там не было красивой картинки "юная художница задумчиво держит кисть". Там были долгие часы, усталость, чужие работы рядом, исправления, злость на себя, опять работа, опять сравнение.
Деньги могли оплатить Париж, краски, учебу и хороших преподавателей. Но деньги не могли заставить ее сидеть у мольберта часами. Это уже она сама.
Она сравнивала себя с другими и бесилась, если кто-то был сильнее. Особенно ее задевала Луиза Бреслау – талантливая художница, которая стала для Марии почти личной угрозой. Тут никакого ангельского благородства не было. Когда рядом другая девушка рисует лучше, ее замечают чаще, а преподаватели смотрят внимательнее, внутри поднимается обычная злость: почему она, а не я?
Мария могла завидовать, сердиться, кусаться, а потом всё равно снова работать. Потому что одно дело – злиться на чужой талант. Другое – самой выдержать мастерскую день за днем.
Суфражистки, парик и журнал "Гражданка"
В двадцать два года Мария начала ходить к суфражисткам. Причем не открыто, с гордо поднятой головой, а в парике и под чужим именем – Полина Орелль.
Репутация у нее и так была хрупкая. А тут еще собрания женщин, разговоры о правах, карьере, свободе. Для приличного общества лишний повод сказать: "Ну понятно, опять что-то не то".
Но Мария не просто заглянула из любопытства. Она платила ежемесячные взносы, скидывалась на журнал "Гражданка" и сама писала туда статьи на острые темы.
Ее бесило, когда говорили: "Оставьте женщину на ее месте". А где это место? В гостиной? У рояля? За вышивкой? Подальше от Салона, политики и нормального образования?
Мария злилась на такие разговоры не меньше, чем на плохие отзывы о своих картинах. Ей и в искусстве, и в жизни было тесно в тех рамках, которые для нее уже заранее приготовили.
Салон: попасть мало, нужна медаль
Парижский Салон тогда был не просто выставкой. Это была витрина, через которую художника могли заметить. Попал туда – ты уже не просто рисуешь у себя дома. Не попал – можешь сколько угодно считать себя гением, но кто об этом узнает?
В 1880 году Мария впервые выставилась в Салоне. Ей было чуть больше двадцати. Для девушки, иностранки, пусть и богатой, это серьезно. Но самого факта, что ее приняли, ей было мало. Нужна была награда, официальное признание, подтверждение: да, ты художница, мы это видим.
В 1884 году в Салон приняли ее картину "Встреча". (Встречаются другие названия этой картины - "Стачка", "Собрание" - особенности перевода). Не сладкую девичью сценку, не красивую барышню в интерьере, не цветы на столе. Там были мальчишки из бедной городской среды – живые, серьезные, без бантиков и умиления.
Картину заметили, о ней писали хорошо. Но медали Мария не получила. И, конечно, бесилась.
Потому что ей было нужно не "хорошо встретили". Ей нужно было, чтобы ее поставили в один ряд с теми, кого признают официально.
Для человека, который всё время доказывает, что он не случайный, "неплохо" иногда звучит почти как пощечина.
Деньги были, но кисть сама не пишет
Марии легко предъявить: ну конечно, богатой девушке проще заниматься искусством. И это правда.
У нее были деньги, учителя, поездки, возможность жить в Париже, покупать материалы, учиться, не думать каждый день, где взять хлеб. Это не надо прятать. Но деньги могли дать ей Париж, учителей, краски и время. Дальше всё равно приходилось работать самой: сидеть в мастерской, портить листы, слушать критику, злиться на себя и начинать заново.
Мария могла бы жить курортами, платьями и разговорами о женихах. У нее были все условия, чтобы стать просто красивой женщиной из обеспеченной семьи. Но она выбрала мастерскую. А там уже неважно, какое у тебя платье. Там видно, работаешь ты или просто любуешься собой в роли художницы.
Мария работала много и нервно, потому что чувствовала: красивого старта мало, если за ним не будет результата.
Болезнь, которая торопила
У Марии был туберкулез. Тогда с этим могли жить какое-то время: ездить на курорты, лечиться, надеяться, делать вид, что стало легче. Но болезнь всё равно забирала силы.
И Мария это чувствовала.
Отсюда ее спешка. Не уютная "когда-нибудь я стану художницей", а постоянное "надо сейчас": учиться, писать, попасть в Салон, добиться признания, успеть сделать хоть что-то до того, как тело окончательно подведет.
Это не оправдывает все ее капризы и резкость, но многое объясняет. Когда человек понимает, что времени мало, он начинает злиться на все задержки: на чужой успех, на плохую оценку, на отсутствие медали, на собственное тело.
Мария торопилась, потому что чувствовала: может не успеть.
Мопассан и письма, которые мать потом не показала
В 1884 году Мария написала Ги де Мопассану. Не подписалась своим именем. Написала анонимно.
Мопассан был не милый романтик с букетом, а известный писатель с репутацией бабника. К такому мужчине маменьки дочерей обычно не подводят. А Мария написала сама.
В письмах она его цепляла, проверяла, дразнила, держала на расстоянии. Он отвечал в том же духе. По некоторым свидетельствам, Мопассан понимал, с кем переписывается, и ждал, что письма закончатся встречей.
Не закончилось. И для Марии, может, это было к лучшему: Мопассан был болен сифилисом.
В печатный дневник эта история нормально не вошла. Мать из Марии делала не женщину, которая сама лезет в опасную переписку, а нежное создание с кисточкой и грустными глазами.
Бастьен-Лепаж: рядом с ним тоже было мало времени
В последние месяцы рядом с ней был Жюль Бастьен-Лепаж – известный французский художник, которым Мария восхищалась.
Он тоже тяжело болел. Он умирал от рака, она – от туберкулеза. Это не история про красивый роман с музыкой на фоне. Скорее два человека, которые слишком хорошо понимали: тело подводит, а работать хочется еще.
Мария навещала его, думала о нем, писала о нем. Но даже болезнь не делала ее святой. Она могла сочувствовать, ревновать к чужому признанию, злиться, думать о собственном успехе и одновременно понимать, что рядом с ней человек, которому тоже осталось немного.
Она была не "умирающий ангел", а живая: с характером, с завистью, с нежностью, с раздражением. Как человек, а не как картинка в рамке.
Двадцать пять лет
Мария умерла в Париже в 1884 году. Ей было двадцать пять. Даже двадцать шесть она не успела встретить.
Вот тут и становится особенно неприятно от ее дневника: читаешь и понимаешь, что человек торопился не просто так. Она боялась исчезнуть – и почти исчезла. Но не до конца.
Картины остались, дневник остался, имя осталось.
После смерти мать взялась за дневник и не просто подготовила его к печати. Она его причесала: убрала семейные скандалы, резкие места, слишком откровенные записи про мужчин, всё, что могло сделать Марию не милой покойной девочкой, а живой и неудобной.
Ей нужна была красивая трагедия: талантливая дочь рано умерла. А настоящая Мария была не такая удобная. Мать даже возраст сначала занизила: не двадцать пять с хвостиком, а двадцать три. Так, видимо, получалось еще трогательнее.
В итоге читателям долго показывали не совсем ту Марию, которая писала дневник. А домашнюю отредактированную версию: приличнее, мягче, без лишнего огня.
Дневник добрал свое
Даже в вычищенном виде дневник сработал. Его читали, обсуждали, переводили. Им восхищались Цветаева, Брюсов, Хлебников, Шоу. А Чехов, Толстой и Розанов, наоборот, ругали.
После смерти получилось ровно то, чего она добивалась при жизни: о ней спорили. Не все любили, не все восхищались, но молча пройти мимо у многих не получилось.
И те, кто ругал, тоже не совсем ошибались. Мария действительно была влюблена в свой будущий образ, свою драму, свой талант и то, какой ее когда-нибудь должны увидеть.
Но она хотя бы не врала, что ей ничего не надо.
Есть люди, которые хотят признания, но говорят: "Да я просто для себя". Мария так не играла. Ей хотелось, чтобы ее читали, смотрели, оценивали, принимали всерьез.
Да, это может раздражать. Зато от нее не пахнет фальшивой скромностью.
Картины, которые начали исчезать
С ее художественным наследием вышло особенно обидно.
Мария всю жизнь боялась исчезнуть. Боялась, что ее не заметят, не признают, не запомнят. Она работала так нервно и жадно, будто спорила не только с критиками, но и со временем.
После смерти мать передала большую коллекцию ее работ в музей: картины, рисунки, эскизы, пастели, скульптурные этюды. А потом началось то, чего Мария, наверное, боялась бы почти так же сильно, как смерти. Работы стали пропадать.
Войны, революции, перемещения, потери. Часть исчезла, часть погибла, часть разошлась по музеям. Сегодня ее оригинальные работы – редкость.
Для человека, который так хотел оставить после себя видимый след, это жестоко. Она добивалась имени при жизни, не успела, оставила картины – а потом даже они начали исчезать.
Но дневник удержался. И именно он до сих пор вытаскивает Марию обратно. Не идеальную, не причесанную, не удобную. Ту, которая боялась, злилась, хотела, завидовала, работала и всё время торопилась.
Богатая капризная девочка или та, кто боялась не успеть?
Башкирцеву легко не любить. Правда легко. Она местами раздражает даже через полтора века: слишком много "я", обид, требований к миру и уверенности, что ее должны заметить.
Но с Марией всё равно не получается просто сказать: избалованная девица, и точка. Потому что она работала, училась, рисовала, писала, сравнивала себя с другими до боли, болела и всё равно торопилась.
У нее была богатая жизнь снаружи, но внутри сидел очень простой страх: вдруг я ничего не оставлю.
И это уже не просто каприз. Это человеческий страх.
"Сиди тихо, у тебя и так всё есть"
У Марии было многое из того, о чем другие могли только мечтать: деньги, Европа, учителя, языки, возможность заниматься искусством. И всё равно ей было мало.
Не потому что она просто неблагодарная, а потому что удобная жизнь не всегда твоя жизнь.
Ей не хотелось быть только богатой девушкой из хорошей семьи, чьей-то женой с приличным салоном, милым воспоминанием после смерти. Она хотела своего имени.
И за это ее можно осудить. А можно понять.
Потому что очень многим женщинам до сих пор говорят примерно то же самое: ну чего тебе еще надо? У тебя же всё нормально. Работа есть, дом есть, семья есть. Не высовывайся, не требуй слишком много, не хоти признания, своего дела, отдельного имени.
Мария так не умела. Она хотела больше, чем ей по хорошему тону полагалось. И именно поэтому ее до сих пор обсуждают.
А вы бы такую выдержали?
Мария Башкирцева прожила всего двадцать пять лет. За это время она успела влюбляться, злиться, завидовать, учиться в Париже, попасть в Салон, написать дневник, испугаться смерти и оставить после себя записи, которые до сих пор читаются живо.
Да, она была богатой. Да, ей многое было доступно. Да, рядом с такой девушкой, наверное, можно было устать уже через неделю. Но пустой ее назвать трудно.
Пустой человек не работает так, будто времени почти не осталось.
И вот тут вопрос.
Кто она для вас: талант, который слишком рано сгорел, или богатая девочка, которая громче всех требовала себе памятник?
Потому что на расстоянии она выглядит красиво: Париж, дневник, художница, ранняя смерть. А рядом, возможно, бесила бы ужасно.
У Марии Башкирцевой была паника: не успеть, не стать великой, не оставить след. У Агаты Кристи след остался такой, что даже ее исчезновение на одиннадцать дней до сих пор обсуждают как отдельный роман.