Женщина, которая обманула весь литературный Петербург
Если бы эта история случилась сейчас, ее бы назвали удачным фейковым профилем.
Женщина не показывает лица, пишет под чужим именем, придумывает себе биографию, добавляет тайну, запрет, грусть, запах духов - и люди сами достраивают остальное. Видят уже не человека, а образ.
В 1909 году соцсетей не было. Зато был новый художественный журнал "Аполлон", вокруг которого собирались поэты, критики, художники и редакторы Серебряного века. И вот в редакцию начали приходить стихи от женщины с именем Черубина де Габриак.
Не просто рукописи. Бумага с траурным обрезом, черная сургучная печать с девизом "Vae victis!" - "Горе побежденным!", засушенные травы между листами, запах духов, изящный почерк и никакого нормального адреса.
Редакция поверила почти сразу. Потому что им прислали не только стихи. Им прислали женщину, которую можно было вообразить.
Девочка, которой рано показали: тело тоже читают
Настоящую Черубину звали Елизавета Дмитриева. Она родилась в Петербурге в 1887 году. Отец был учителем чистописания, семья жила небогато. Отец рано умер от чахотки. Сама Лиза в детстве много болела, несколько лет провела почти прикованной к постели и на всю жизнь осталась хромой.
Дома ей тоже не всегда давали забыть об этом. По рассказам, брат смеялся над ее хромотой и мог отрывать куклам одну ногу, приговаривая, что игрушки должны быть похожи на хозяйку.
После таких детских сцен выдуманная Черубина уже не выглядит простой игрой. Лизе нужно было не то тело, которое жалеют, оценивают, обсуждают и сравнивают, а другое: бледное лицо, бронзовые кудри, испанская кровь, монастырская тайна, строгий отец, голос в телефонной трубке.
Это было тело, которого никто не видел, а значит, каждый мог дорисовать его сам.
Умная Лиза, которую могли не заметить
Елизавета была не случайной девочкой со стихами. Она окончила Василеостровскую гимназию с золотой медалью, потом Петербургский женский педагогический институт по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. Позже была Сорбонна.
Она знала Средневековье, католические образы, французскую культуру, испанские мотивы, монастырские тени. Весь материал, из которого потом соберут Черубину.
Такую маску нельзя придумать на пустом месте. Ее надо собрать так, чтобы поверили люди, которые сами считали себя ценителями. И они поверили.
До Черубины Лиза уже попадала в литературную среду совсем в другом виде. Ее наняли домашним учителем к пасынку Вячеслава Иванова. Так она оказалась в знаменитой "Башне" - квартире Иванова на Таврической улице, одном из главных литературных салонов символистов.
Разница была огромная. В одном случае она - образованная домашняя учительница. Умная, полезная, почти служебная фигура при чужой семье. В другом - Черубина де Габриак, загадочная поэтесса, которую редакция "Аполлона" ждет у телефона.
Одно и то же стихотворение звучало иначе, если за ним стояла не домашняя учительница, а женщина с испанским именем, тайной и черным сургучом на письмах.
Париж, Гумилев и первая путаница
В Париже Елизавета познакомилась с Николаем Гумилевым. Он был молод, честолюбив и уже очень хотел быть большим поэтом: человеком судьбы, рыцарем, завоевателем. С таким мужчиной даже роман часто выглядит так, будто он заранее примеряет его для собственной биографии.
Гумилев увлекся Елизаветой. По некоторым рассказам, даже делал ей предложение. Она не стала его женой.
Потом в ее жизни появится Максимилиан Волошин - совсем другой человек. Тоже поэт, тоже мифотворец, но мягче, сложнее, с коктебельским воздухом вокруг себя и любовью к маскам, именам и превращениям.
Летом 1909 года Дмитриева оказалась в Коктебеле у Волошина. Там было море, поэзия, разговоры, южный свет и не самые простые отношения. Рядом Гумилев, рядом Волошин, чувства, ревность, самолюбие и женщина, которую каждый мужчина пытался понять по-своему. Или присвоить.
Коктебель, где родилась Черубина
Идея Черубины родилась в Коктебеле. Елизавета и Волошин придумали не просто псевдоним. Они придумали женщину.
Черубина де Габриак должна была быть загадочной аристократкой. Испанской или франко-испанской крови. Католичкой. С монастырским воспитанием. Почти затворницей. За ней будто следит строгий отец, рядом исповедник-иезуит, выйти в редакцию она не может. Только письма, стихи и телефон.
У этой игры был и журнальный смысл. "Аполлон" был новым художественным журналом, ему нужны были шум, новое имя, повод говорить о себе. Загадочная поэтесса без адреса, зато с испанским шлейфом, подходила идеально: неизвестная женщина, хорошие стихи, запрет, тайна, ощущение, что перед всеми сейчас откроется что-то редкое.
Новому журналу такая история была нужна не меньше, чем самой Лизе.
Письма в "Аполлон"
Первого сентября 1909 года в редакцию "Аполлона" пришли стихи Черубины.
Сергей Маковский получил не обычную рукопись от неизвестной поэтессы, а маленький спектакль: бумага с траурным обрезом, черный сургуч, девиз "Vae victis!", травы между листами, духи, почерк, отсутствие адреса. Все работало вместе.
Если бы в редакцию просто пришла Елизавета Дмитриева и сказала: "Здравствуйте, я пишу стихи", реакция могла быть совсем другой. Возможно, ее бы прочли. Возможно, отложили. Возможно, сравнили с десятком других поэтесс.
Но Черубина не пришла - она появилась как след, и этот след оказался сильнее присутствия.
Голос по телефону
Черубина звонила Маковскому по телефону и давала ровно столько, чтобы он сам достраивал остальное. Испанка. Католичка. Монастырское воспитание. Строгий отец. Исповедник-иезуит. Бледное лицо. Бронзовые кудри. Губы с опущенными уголками.
Даже прихрамывание в этом образе звучало уже не как болезнь, а как деталь странной красоты.
Голоса, запрета, духов на бумаге и иностранного имени хватило, чтобы Маковский сам собрал женщину, которую хотел услышать.
Он попался не потому, что был глупым. Ему дали именно тот набор, который литературный Петербург хотел получить: тайна, аристократия, религиозная тоска, женская недоступность и голос, который нельзя проверить глазами.
"Влюбился весь Аполлон"
Черубина быстро стала событием. Позже Марина Цветаева напишет, что в Черубину "влюбился весь Аполлон". Редакция жила от письма к письму, ждала, завидовала Маковскому, который говорил с ней по телефону, и хотела ее увидеть.
Важно, что "Аполлон" - это не один влюбленный дурачок. Это редакция нового художественного журнала, люди Серебряного века, мужчины, которые считали себя тонкими, умными и не такими простыми. Но всей их тонкости хватило, чтобы влюбиться в женщину, которую никто не видел.
Бумага, духи, цветы, голос, имя. Этого оказалось достаточно.
Петербург влюбился в женщину без лица
Черубина была удобна для мужского воображения. У нее можно было придумать лицо, фигуру, походку, родословную, комнату, где она пишет, монастырь, где ее воспитывали, строгого отца, закрытую жизнь, тоску, запрет.
Живая женщина всегда мешает фантазии. Она может оказаться не такой красивой, не такой худой, не такой таинственной, не так посмотреть, не так войти в комнату, не совпасть с тем, что о ней уже придумали.
Черубина совпадала со всем, потому что ее никто не видел. Елизавету Дмитриеву можно было не заметить. Черубину де Габриак уже хотелось ждать у телефона.
Гумилев, Волошин и мужское самолюбие
Гумилев и Волошин знали реальную Елизавету. И оба были с ней связаны непростыми чувствами. Гумилев, по рассказам, был ею увлечен и получил отказ. Волошин был к ней привязан, защищал ее, вместе с ней создавал маску Черубины и явно не хотел, чтобы кто-то трогал Лизу грубо.
Но после успеха Черубины все стало еще запутаннее. Гумилев понял, что его провели. Судя по всему, воспринял это болезненно.
Там было не только про любовь. Там было про самолюбие. Про чувство, что тебя поставили в глупое положение перед другими мужчинами. Про то, что женщина, которую ты хотел видеть одним образом, оказалась автором игры, где ты сам стал персонажем.
Мужчины Серебряного века могли сколько угодно говорить о символах, тайнах и высших смыслах. Когда задевали самолюбие, символы заканчивались. Начиналась мужская обида.
Разоблачение
Тайна раскрылась в конце 1909 года. По одной версии, сама Дмитриева в минуту раздражения рассказала правду немецкому поэту Генриху фон Гюнтеру. Тот передал Михаилу Кузмину, а Кузмин сообщил Маковскому.
Маковский долго не мог поверить. Потом был телефонный разговор. Потом настоящая Елизавета Дмитриева пришла в редакцию.
И в этот момент сломался не только обман. Сломалась женщина, которую там успели придумать.
Маковский ждал Черубину: испанку, католичку, затворницу, женщину из телефонного голоса и надушенных писем. А вошла реальная Елизавета: невысокая, полная, хромая, совсем не похожая на ту "инфанту", которую редакция месяцами строила в своем воображении.
Воспоминания Маковского об этой встрече звучат жестоко. Там чувствуется не только разочарование. Там почти обида мужчины, у которого забрали красивый сон и показали живую женщину.
Женщина не совпала с фантазией
После разоблачения Дмитриевой досталось сильно. Не только за мистификацию. За то, что она не совпала.
Литературный Петербург обожал таинственных женщин, но плохо перенес момент, когда за таинственной женщиной оказалась живая, хромая, неидеальная поэтесса.
Если бы Черубина оказалась красавицей из старинного рода, обман, возможно, пережили бы легче. Красивым обманам обычно прощают больше. А тут мужчины почувствовали, что их обманули дважды: сначала именем, потом внешностью.
Хотя внешность они придумали себе сами. Но злиться на себя неудобно. На женщину - проще.
Пощечина и дуэль
После разоблачения дело дошло до пощечины. Волошин публично ударил Гумилева после резких слов о Дмитриевой. Гумилев бросился на него, мужчин оттащили, дальше уже оставался почти обязательный для того круга путь - вызов.
Дуэль произошла на Черной речке. На том самом месте, где в русской литературной памяти уже навсегда стоит Пушкин.
К счастью, никто не погиб. Гумилев выстрелил в воздух, у Волошина случилась осечка. А на снегу вместо тела осталась волошинская галоша, которую потом с удовольствием будут вспоминать в фельетонах.
От надушенной бумаги история дошла до Черной речки, осечки и потерянной галоши.
Для Дмитриевой это стало ударом. Она чувствовала вину за то, что из литературной мистификации вышло почти кровавое дело. После этого она надолго перестала писать стихи.
Последствия для всех
У этой истории были последствия не только для Дмитриевой. Гумилев порвал с "Аполлоном" и вскоре основал Цех поэтов. Из него потом вырастет акмеизм.
А вскоре после всей этой истории Анна Ахматова, которая раньше несколько раз отказывала Гумилеву, все-таки приняла его предложение.
Маска Черубины задела не только Лизу, Маковского, Волошина и Гумилева. Она сдвинула вокруг себя чужие решения, чужие союзы и целое литературное направление.
Для выдуманной поэтессы - неплохой след.
Маска дала ей место - и ударила по ней же
Черубина дала Елизавете Дмитриевой то, чего ей не давало собственное имя: внимание, публикацию, восхищение, место в центре литературного Петербурга. Но та же маска по ней ударила.
Пока она была Черубиной, ее слушали. Когда стала снова Елизаветой, ее начали оценивать как женщину, которая посмела обмануть.
Кого именно она обманула? Маковского? Редакцию? Гумилева? Или всех этих людей обмануло их собственное желание верить в красивую, недоступную, аристократическую, католическую поэтессу, а не в реальную женщину с хромотой и сложной судьбой?
Дмитриева написала стихи. Петербург сам придумал тело, лицо, происхождение и судьбу Черубины. А когда выяснилось, что фантазия была фантазией, виноватой сделали ту, кто дала ей имя.
После Черубины
После скандала она уже не вернулась в ту же литературную игру. Она вышла замуж, стала Елизаветой Васильевой, писала под другими именами, занималась переводами, интересовалась антропософией. Позже, уже в 1920-е, она напишет "Исповедь" - текст, где вернется к истории Черубины.
В 1927 году ее арестовали в связи с делом русских антропософов и отправили в ссылку в Ташкент.
И там снова возникла маска. По предложению переводчика и китаиста Юлиана Щуцкого она создала еще одну литературную мистификацию - стихи от имени китайского поэта Ли Сян Цзы.
Женщина, которую однажды заметили через чужое имя, снова пишет через чужое имя. Прямым именем ее снова слышали хуже, чем выдуманным.
Ташкент и последняя маска
В Ташкенте она продолжала писать. Темы стали тяжелее: одиночество, мистические переживания, тоска по Петербургу, ощущение изгнания, обреченность.
Если Черубина была эффектной и опасной маской для литературного Петербурга, то Ли Сян Цзы звучит иначе. Уже не игра с редакцией, не кокетство с мужским воображением, а голос человека, который оказался далеко от прежнего мира и снова нашел способ говорить не совсем от себя.
Елизавета Дмитриева умерла в Ташкенте в 1928 году. Ей был 41 год. Могила утеряна.
Она умерла в ссылке, а ее могила позже потерялась. Остались стихи, легенда, дуэль, воспоминания мужчин, их восторг и разочарование.
И где-то за всем этим - сама Лиза. Не Черубина, не мистификация, а живая женщина, которую, кажется, так и не научились видеть без маски.
Стихотворение, которое сбылось
С моею царственной мечтой
Одна брожу по всей вселенной,
С моим презреньем к жизни тленной,
С моею горькой красотой.
Царицей призрачного трона
Меня назначила судьба...
Венчает гордый выгиб лба
Червонных кос моих корона.
Но спят в угаснувших веках
Все те, что были бы любимы,
Как я, печалию томимы,
Как я, одни в своих мечтах.
Но я умру в степях чужбины,
Не разомкну заклятый круг.
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?
(1909)
Это главный текст Черубины.
Строка "я умру в степях чужбины" потом странно сбылась: Дмитриева умерла далеко от Петербурга, в Ташкенте.
И Черубина ее пережила. Дмитриева писала от своего имени, потом придумала китайского поэта Ли Сян Цзы и цикл "Домик под грушевым деревом". Но запомнили ее прежде всего как Черубину де Габриак.
Она придумала маску - и маска оказалась сильнее автора.
Обманула она - или ее?
В этой истории до сих пор спорят не только о мистификации. Спорят о том, имела ли она право придумать себе лицо, если настоящее лицо никто слушать не хотел.
Елизавета Дмитриева дала Петербургу имя, голос, стихи, траурную бумагу, сургуч, травы и запах духов. А дальше "Аполлон" сам достроил себе женщину: красивую, недоступную, иностранную, аристократичную, почти монастырскую.
Ей поверили не вопреки абсурду. Ей поверили именно потому, что образ был слишком удобным.
Реальная Лиза Дмитриева с хромотой, небогатой семьей и обычным лицом не проходила в эту мечту. А Черубина проходила идеально.
Может, главный обман был не в том, что женщина придумала себе чужое имя. А в том, что талантливую женщину готовы были услышать только после того, как она спряталась за красивой легендой.
И как вам эта история?
Она обманула редакцию и поэтов?
Или просто доказала, что мужчины влюбились не в стихи и не в женщину, а в собственную фантазию - а потом наказали ее за то, что фантазия оказалась неправдой?