А поле... эх!
Поле было усеяно людьми. Вбитые колышки, перекопанные участки, согнутые спины... Только недавно сошел снег, земля сырая, но люди копали сырую тяжелую землю, чтоб отметить свое – уже обработанное.
И по дороге люди шли и бежали туда целыми семьями. И все спешили, стараясь обогнать друг друга.
Галина озиралась, смотрела на колышки. Они подбежали к участку с оставшейся полуразвалившейся деревянной постройкой. Не то нужник, не то сарай. Тут были и дыры в земле, и какие-то таблички, оставшиеся от стрельбища.
– Тут, Надь, тут, – сказала задыхаясь, отпустила Димку, – Этот кусок наш будет. С картошкой будем.
Она побежала по полю, оставив детей, схватилась за табличку с цифрами, вырвала ее из земли. Начала хозяйничать.
Но ликовала Галина рано. К ним уже бежали. Бежали с разных сторон, бежали наперегонки, с лопатами и без. Мужики кричали что-то угрожающее. Галина смотрела с удивлением. Надюшка с перепугу подбежала к ней, притянула брата, спрятались за мать.
Они стояли втроем посредине надела, с вырванной табличкой в руках, как на забастовке. Стояли, как одно целое. Сердце гулко колотилось, нужно было отстоять свое, они же первые сюда пришли.
Да, они имеют право!
– Не бойтесь, дети, не бойтесь. Наш это надел. Мы – первые.
Но вот здоровый мужик с лопатой добежал до их надела, несколько секунд смотрел на них сурово, исподлобья. Потом покрепче натянул кепку, плюнул на руки и всадил острие лопаты в сырую землю, как бы говоря – мое. И они ему, это молодая бабенка с двумя детьми, были уже не помеха. Он косо поглядывал на других подбегающих и копал все быстрее.
Галина всё поняла. Бросила табличку, побежала дальше. Но везде было также: колышки, люди. Они гнали ее, кричали бранные слова. Вся... вся земля была уже расхватана, распределялась у них на глазах. Шла брань меж соседями. Люди измеряли и делили землю шагами, вкапывали колья, тянули веревки.
Им там места не осталось.
Галина посмотрела вокруг, сердце заныло тоскливо.
Медленно шли назад. Надюшка молчала, тащила за руку уставшего Димку. Иногда брала на руки. Видела Надя – глаза мамы застелила пелена. Она не плакала, взгляд ее был холодным, смотрела перед собой, ничего и никого кругом не видя.
Наде очень жаль было маму, хотелось успокоить, но она не знала как. Она смотрела по сторонам. У всех был тут как будто праздник. Люди, грязные и веселые, драли пробивающуюся уже зеленую траву, копали землю. Бегали в резиновых сапогах дети, женщины вязали на колышки белые тряпки. У всех праздник, у всех – свой земельный надел.
У всех, кроме них.
И Наде хотелось, чтоб мама также радовалась, как другие.
Полдня Галина ходила угрюмая. Ничего не хотелось. Жить не хотелось. Она – эвакуированная вдова офицера с двумя детьми, была тут совсем беззащитна. Откуда ждать ей помощи?
Зарплаты ей не хватало, стояние в очередях ночи напролет она не выдерживала. Надюшку в очередь отправлять решалась лишь рано утром и то не лютой зимой. Куда ее полуголодную худенькую на мороз?
А к обеду вдруг Галя успокоилась. Надя дивилась перемене. Мама вдруг повеселела, приготовила лапшу, накормила их сытно.
– Надюшка, на два дня за хозяйку остаешься. Лапши вам сварила, картошки по две на день. Яиц отварю. За Димкой следи. С печкой осторожно. Пусть тетка Люба вечером топит, а ты топи, как из школы придешь. Не угорите, знаешь ведь... Так, что еще? Воды я натаскаю. В садик его води аккуратным.
Галина решила ехать в штаб округа, в Свердловск. Почему она решила, что заступиться за нее некому? Ее муж – кадровый офицер, разведчик. Да, пропал без вести, но ведь он – разведчик. А разведчику погибнуть в неизвестности очень даже возможно.
Она сбегала к хорошему знакомому с леспромхоза.
– Дядь Коль, в Свердловск мне надо. Дашь в долг до получки рублей пятьдесят?
– Чего это ты? – нахмурился.
Объяснила, попросила, чтоб сообщил начальству, отчего не вышла она в понедельник на работу. Не выйдет и во вторник. До Свердловска еще добраться надо. Ехать придется до Бердяуш на рабочем поезде часов пять. Шел он сегодня вечером. А уж оттуда до Свердловска и того дольше.
– Совсем спятила. И не боишься? Из-за куска земли туда соваться? С жалобою. Посодют ведь. Не тебя, так ...
– Поеду, дядь Коль. Устала я произвол этот терпеть. Не могу больше. Ты не дашь денег, так все равно найду и поеду.
– Вот упрямая девка! Не ожидал я от тебя. А я такую вещь слыхал. Не знаешь, правда - нет? Говорят, сам Жуков в Свердловске теперь военными правит.
– Хорошо бы, – вздохнула Галя, – Только не знаю я кто там правит, но поеду, дядь Коль.
Он еще попугал, поотговаривал, но денег дал.
Галина спешила. Быстро управлялась дома с хозяйством, давала указы Наде. Надя наблюдала за ней. Наблюдала, как тщательно мама наряжалась. Стала она вдруг молодой, легкой и решительной. В глазах ее горел огонь. Давно она не видела маму вот такой красивой.
А Галина долго полоскалась в тазике на кухне, достала свое серое шерстяное платье с мелкими пуговками. Оно уж лежало постиранным, приготовленным к продаже. Долго расчесывала непослушные волосы, красила морковной помадой губы. И как же хорошо, что не обменяла она боты. Надела их и почувствовала себя женщиной.
– Ну, Надь. Уж ты постарайся. А я поеду надел картофельный нам выбивать.
– Ты вернешься? – девять лет ребенку, как не бояться?
– Конечно. А на тебе хозяйство и Димка. Не подведи, дорогая.
Дима обнимал ее за ноги, но он привык, что мама уходит, не канючил.
Галина махнула детям в окне, таким родным, таким одиноким, и отправилась на станцию. Поезд уходил в семь вечера.
Дети в окне казались осиротевшими, хотелось повернуть назад.
Но она должна!
И вот она уже в тесном прокуренном рабочем вагоне едет до Бердяуш. Поезд стучит на стыке рельс. Улетает тревожно спящий в дымах труб полуголодный городок.
На станциях заходят еще рабочие, пахнет керосином и табаком. На соседнем сиденье мужики разложили закуску. Выпивали они осторожно из-под полы – это было запрещено. Но ели открыто и смачно. И она смотрела, как безжалостно с маху режут они хлеб, как едят ложкой тушенку.
Она вдыхала этот питательный запах, будто стараясь насытиться, вобрать в себя побольше. Казалось, этот запах можно было резать ножом, как хлеб. В сумке у нее лежали три вареные картошки, два яйца и кусок хлеба. Но она перекусила дома, решила, что съест их в поезде на Свердловск, чтоб набраться сил перед приездом в штаб.
И в животе сводило, надо бы уйти от мужиков этих подальше, но пытка эта была столь сладостна, что прекратить ее у Галины не хватало сил. И она смотрела и смотрела на убывающую еду.
Ночь проторчала на холодном вокзале. Поезд на Свердловск уходил утром. Утром купила в буфете сладкого чаю и пирожок. Чай оказался негорячим, пирожок черствым, но она не обратила на это особого внимания. Еще долго ехать. Нужно было перекусить.
У окошка кассы Галя была третьей. Но кассирша грубила, требовала размена денег, пришлось бегать менять, переживать, что билеты кончатся и стоять в очереди дважды.
А в поезде до Свердловска было душно. Вагон переполнен. Все плотно сидели, сидели даже в проходах и на полу в тамбуре. Чемоданы, узлы, люди ехали семьями. И опять ели, распространяя вокруг себя запах съестного.
Перед ней сидела нерусская молодая женщина с двумя детьми. Она кормила детей кислой капустой и хлебом, а у Галины кружилась голова.
Ехали очень долго. Длинные остановки, тоскливое ожидание, унылый пейзаж. Вдоль путей тянулись столбы телеграфа, мелькали деревянные полустанки с водонапорными башнями. Бескрайние степи черны. А в лесу еще лежал снег.
Галина вымоталась.
Она закрывала глаза, пыталась уснуть, но уснула лишь к концу пути. Проснулась, с испугу полезла за пазуху... деньги были на месте. Выдохнула. В вагонах воровали частенько.
Женщина заметила ее жест.
– Не-не. Я разбудить тебя, вор, – кивнула, пояснила, подбирая с трудом русские слова, – Нет тут вор.
Галя поблагодарила ее, достала свою еду, отдала детям картошину и яйцо. Дети тут же поделили их и съели.
И вот замелькали трубы заводов Свердловска. Они вывалили из душного вагона. Галина поежилась. Стало страшно от количества людей, машин, городской суеты. Казалось, что приехала зря.
Кто она в этом большом городе? Песчинка... Верно пугал ее дядя Коля.
А может вернуться? Пока не поздно, пока еще никто не знает, зачем она здесь.
Или...
Но перед взором встали личики детей, их голодные глазенки. Карие, как у Вити, у Димки, такие несмышленые и просящие. И умные, голубые, как у нее самой, глаза Нади – такие понимающие и жалеющие ее.
И Галя шагнула в город ...
***
За сюжет благодарю Нину Л.
- Еще раз от души благодарю за те теплые отзывы, которые получила повесть "Дожди над Питером", те слова, которые вы отправляете мне. Так жаль, что нет возможности ответить каждому ❤️ Знайте, что и я желаю вам, дорогие читатели, всего самого доброго взаимно. Нахожусь под впечатлением и очень ценю слова каждого из вас🙏