Изабель Эберхардт могла ночью ехать верхом по Сахаре в мужском бурнусе и тюрбане. Днем она писала рассказы, статьи и дневники. Подписывалась мужским именем. Заходила в арабские кофейни, разговаривала с солдатами, бедняками, странниками, суфиями и людьми, к которым европейскую женщину обычно не подпускали. Ей было чуть больше двадцати.
В Женеве, где она родилась, для нее могла бы быть другая жизнь: платье, семья, репутация, осторожные разговоры, понятное будущее.
Изабель выбрала Алжир.
Она носила мужскую одежду, коротко стриглась, приняла ислам, стала называть себя Си Махмуд Саади и ездила туда, где не было ни удобства, ни безопасности, ни нормального места для женщины из Европы.
Французские власти не понимали, как с ней обращаться. По документам - европейка. По вере - мусульманка. По одежде - мужчина. По занятиям - журналистка, которая слишком много видит и слишком много записывает.
И вот тут вопрос: она правда была такой свободной - или просто однажды выбрала жизнь, из которой уже не смогла свернуть?
Девочка из семьи, где все было не как у людей
Изабель родилась в 1877 году в Женеве, но обычной швейцарской семейной истории у неё не было. Её мать Наталья была женой русского генерала Павла де Мордера, однако рядом с семьёй жил домашний учитель Александр Трофимовский. Именно его считают вероятным отцом Изабель.
Трофимовский был тяжёлым человеком: бывший православный священник, анархист, атеист, домашний учитель, мужчина с идеями, которые плохо сочетались с тихой швейцарской жизнью. Потом был побег из России, жизнь под Женевой, дети, слухи и дом, на который соседи смотрели с любопытством.
Жили они на вилле "Нёв". Денег не хватало, мебели было мало, зато имелась оранжерея с орхидеями и кактусами. Трофимовский пытался продавать кактусы по почте, Изабель относила посылки, но часть растений возвращалась обратно. Полиции эта переписка показалась подозрительной, и за домом стали присматривать.
Так что детство Изабель было не про тихую Женеву, белые салфетки и девочку, которую готовят к удачному браку. С самого начала вокруг неё были бедность, странные взрослые, слухи, книги, кактусы и ощущение, что в этом доме живут не так, как принято.
Книги вместо школы
В школу Изабель не ходила. Трофимовский считал, что школы не учат детей, а калечат, и поэтому взял её образование на себя. Причём учил не как "девочку для приличного общества": языки, история, философия, религия, литература. Изабель знала французский, русский, немецкий, итальянский, учила турецкий и арабский.
Книг в доме было много, даже когда с деньгами было плохо. По её записям видно, что она читала Золя, Шекспира, Шопенгауэра, книги о Коране, арабскую грамматику, словари и даже материалы про сельское хозяйство Алжира. Это был странный набор для девочки, которую будто бы должны были готовить к обычной женской жизни.
Изабель с детства дали не школьную дисциплину, а привычку самой разбираться в мире. Она училась читать чужие языки, чужие религии, чужие страны – и постепенно привыкала к мысли, что европейская жизнь с понятными правилами не единственный вариант.
Среди любимых авторов был Пьер Лоти. Его герои уезжали к дальним берегам, жили среди чужих людей, чужих языков и чужих правил. Для Изабель это не осталось красивым чтением. Она рано начала примерять такие жизни на себя: мужские имена, выдуманные биографии, письма от лица Николя Подолинского. А потом вместо книжной дороги появился настоящий Алжир.
Алжир, брат и Николя Подолинский
Алжир появился в жизни Изабель ещё до её первой поездки. Когда ей было шесть лет, старший брат Николай сбежал из дома, записался во Французский иностранный легион и уехал в Алжир. Для матери это был удар. Для семьи – новый побег, новая дыра в и без того непростой истории. А для Изабель Алжир впервые стал не просто страной из книг, а местом, куда человек может уйти из дома и исчезнуть в другой жизни.
Позже она сама отправится туда уже по собственному выбору. К тому времени у неё были мужская одежда, привычка к выдуманным биографиям и имя, под которым она могла быть не "странной барышней", а автором. В текстах она подписывалась Николя Подолинский. Мужское имя звучало серьёзнее, и это было важно: женщину-автора тогда легко читали снисходительно – пишет, фантазирует, развлекается. Изабель не хотела, чтобы её читали как барышню. Она хотела, чтобы её читали как человека, которому есть что сказать.
Но Подолинский был не только подписью под текстами. Когда ей понадобилось связаться с братом Августином, который тоже оказался в Иностранном легионе, Изабель придумала себе целую биографию. Она будто бы Николай Подолинский, русский матрос с корабля "Звезда", сошёл во Владивостоке, получил отпуск и теперь находится в Швейцарии.
Ей нужно было выйти на человека, который мог передавать письма брату. Она не стала просто просить, объяснять, оправдываться. Она сочинила новую личность и вошла в неё так же спокойно, как потом будет входить в бурнус и тюрбан. Когда реальная биография мешала, Изабель быстро придумывала другую.
В Алжир она приехала не смотреть пальмы
В 1897 году Изабель вместе с матерью приехала в Алжир. Ей было двадцать. Для многих европейцев Северная Африка тогда была красивой экзотикой: песок, пальмы, белые стены, базары, восточные наряды и рассказы, которые потом можно привезти домой.
Изабель интересовало другое. Она учила арабский язык, много ездила по стране, знакомилась не только с французскими чиновниками и колонистами, но и с местными жителями, солдатами, бедняками, религиозными людьми, странниками. Её гораздо больше занимала настоящая жизнь Алжира, чем тот Восток, который европейцы привыкли видеть из окна гостиницы.
Со временем она приняла ислам и стала называть себя Си Махмуд Саади. Для европейской женщины конца XIX века это выглядело не как увлечение чужой культурой, а как поступок, который многие просто не могли понять.
Изабель всё меньше напоминала путешественницу и всё больше человека, который решил связать свою жизнь с этой страной.
Последняя связь с Европой оборвалась
В Алжире умерла её мать. Для Изабель это был удар, но вместе с горем оборвалась и последняя крепкая связь с прежней жизнью. Пока Наталья была рядом, ещё существовала дорога назад – в Европу, в семейную историю, в попытку как-то устроиться.
Вернуться было можно. Писать, ходить в приличном платье, молчать, когда надо, не раздражать людей, которые и так смотрели на неё как на женщину с сомнительной биографией. Но такая жизнь у Изабель плохо получалась.
В Европе ей быстро объяснили бы, где женское место: как выглядеть, с кем говорить, куда не заходить, какую религию не принимать, какого мужчину не выбирать, в какой одежде не появляться. В Алжире тоже было тяжело, но там она могла быть Си Махмудом – ездить по пустынным районам, сидеть в мужских кофейнях, говорить с людьми, к которым обычную европейскую женщину не подпустили бы.
И тут важная деталь: не факт, что местные всегда буквально принимали её за мужчину. Есть версия, что многие прекрасно понимали, кто перед ними. Но если человек представляется Си Махмудом, знает язык, держится по местным правилам и не требует отношения как к европейской барышне, с ним и обращаются соответственно.
Это были бедность, болезни, риск, чужая страна, мужская одежда, арабский язык, дороги и люди, среди которых Изабель наконец могла быть не той, кем её хотела видеть Европа.
Даже в любви она не признавала правил
Но Риза-бея отправили в Стокгольм, и история закончилась.До того как в её жизни появился Слиман, у Изабель были другие увлечения и связи. Первым был Риза-бей, армянский дипломат.
Они знали друг друга с юности, были близки, потом, кажется, дело дошло до помолвки. Трофимовский этот союз одобрял: для Изабель это мог быть вполне понятный вариант – дипломат, брак, более-менее устроенная жизнь. Но Риза-бея отправили в Стокгольм, и эта история закончилась.
Дальше у Изабель были другие мужчины. Не один красивый роман для биографии, а много связей, увлечений, ночей, случайных встреч. Она могла пропадать в кефовых притонах, пить, курить, тратить последние деньги, исчезать, возвращаться и жить так, будто завтра ей никто не гарантировал.
Она не изображала примерную жену и не берегла репутацию. Секс для нее не всегда был про любовь и будущий дом. Иногда это было просто тело, желание, скука, одиночество, усталость, способ почувствовать, что она еще живая.
Для европейской женщины того времени это было слишком. Для женщины, которая еще и приняла ислам, носила мужскую одежду и жила среди местных, - тем более.
Суфии, Кадирия и люди, к которым французы присматривались
Изабель вступила в суфийский орден Кадирия. Для европейской женщины это было почти невероятно: такие круги жили по своим правилам, и случайных людей туда не принимали. Тем более женщину, тем более европейку, тем более такую заметную и странную, как Изабель.
Она знала арабский, приняла ислам, носила мужскую одежду, сидела в кофейнях, разговаривала с бедняками, странниками, религиозными людьми, солдатами. Она ходила к тем, с кем французские чиновники обычно имели дело через переводчиков, отчёты и пристальное наблюдение.
Европейка, которая живёт среди местных, молится как мусульманка, посещает суфийские круги и записывает всё, что видит, уже не походила на обычную путешественницу. С ней приходилось считаться – и это делало её неудобной для всех вокруг.
Изабель могла быть полезной: понимала людей, к которым чиновники даже близко подойти не могли. Но она оставалась независимой – слишком много видела, слишком много слышала и совсем не походила на женщину, которой можно просто сказать: "сидите тихо".
Слиман, высылка и брак не по правилам
В Алжире Изабель встретила Слимана Эхни – алжирского солдата на французской службе. Они полюбили друг друга и жили вместе открыто, без удобных объяснений для соседей и знакомых.
Для европейского общества это был скандал. Европейская женщина и местный мужчина – уже повод для шёпота. Одно дело тайная связь, о которой все догадываются, но делают вид, что ничего не знают. Другое – жить так, что это видно всем.
Французским властям эта связь тоже не нравилась. Слимана переводили, за Изабель следили, её выталкивали из мест, где она успевала завести связи. В 1901 году её приказали выслать из Алжира.
Вернуться она смогла после брака со Слиманом. С бумагой власти смирились, но сама Изабель от этого не стала спокойнее и послушнее.
Со Слиманом у них была не только любовь в песках. Она помогала ему учиться, занималась с ним французским, объясняла то, что могло пригодиться на службе. Под её руководством он сдал экзамен и получил должность переводчика.
В этой части их отношений Изабель была совсем не той вечной беглянкой, какой её часто представляют. Она могла сидеть рядом, разбирать слова, поправлять, объяснять, ждать результата. Не исчезать, а помогать. Не только уезжать, но и тянуть другого человека вперёд.
Но обычного дома из этого всё равно не получилось. Он служил. Она ездила, писала, болела, пропадала и возвращалась. Иногда ей хотелось маленькой лавки, кафе, спокойной жизни рядом со Слиманом. Но это были скорее мечты усталого человека, чем настоящий план.
Слиман оставался рядом не потому, что это было легко. Он оставался рядом, потому что любил – и потому что рядом с Изабель жизнь никогда не была скучной.
На нее напали с саблей
В 1901 году на Изабель напали. Она ждала встречи в одном из суфийских мест, когда мужчина ударил её саблей по голове и руке. Удар по руке оказался серьёзным – потом она ещё долго мучилась болью.
Нападавшего звали Абдалла бен Мухаммед. Он говорил, что так пожелал Бог. История осталась тёмной: религиозная ненависть, интриги, личные счёты, возможные интересы людей, которым Изабель мешала. Разложить это аккуратно по полкам не получается.
А потом она сделала то, чего от неё не ждали. На суде Изабель сказала, что простила нападавшего и не хочет для него сурового наказания.
Это не превращает её в святую. Она вообще не была женщиной из благостной книжки: пила, курила, болела, пропадала, жила как попало, тратила деньги, когда они появлялись. Но в этой истории видно другое – Изабель редко реагировала так, как от неё ждали.
Кто-то на её месте требовал бы мести. Она сказала, что зла не держит.
Во Франции ей снова стало тесно
Когда Изабель выслали, она оказалась во Франции и попыталась жить почти обычной жизнью: писать, искать работу, держаться на плаву. Но получалось плохо. Денег не было, здоровье сыпалось, репутация тянулась за ней странным шлейфом, а характер по-прежнему не помогал устраиваться удобно.
По некоторым сведениям, в Марселе она даже работала грузчиком в порту вместе с братом – в мужской одежде. Вот и вся романтика: не пустыня на закате, не дневник на коленях, не "свободная душа", а тяжёлая работа, плохое самочувствие, случайные заработки и постоянный вопрос, на что жить дальше.
Во Франции ей снова стало тесно. Там надо было объяснять себя, соблюдать правила, принимать чужие взгляды и как-то вписываться в жизнь, для которой она уже совсем не подходила.
Изабель тянуло обратно в Алжир. Там тоже было трудно, но там у этой трудности был смысл. Там были дорога, язык, люди, тексты, работа и ощущение, что она живёт не чужую жизнь, а свою.
Бедность и письма
Жизнь Изабель далеко не походила на роман о свободной страннице. Иногда ей приходилось просить милостыню. Иногда – зарабатывать на рынке, составляя письма для неграмотных арабских крестьян. Она писала в редакции, искала людей, которые могли дать работу, деньги или возможность опубликоваться. Не только пустыня, мужская одежда и имя Си Махмуд определяли её существование – ещё были рынок, чужие письма, мелкие деньги и постоянный вопрос: на что жить дальше.
При этом Изабель много писала – рассказы, заметки, дневники, статьи. При жизни большой знаменитостью она не стала. Деньги заканчивались, рукописи терялись, сроки срывались, редакторы сердились. Сегодня она писала прекрасно, завтра исчезала, послезавтра заболевала, потом снова присылала текст, потом снова пропадала.
Но в этих текстах чувствовалась настоящая сила. Она видела бедность, усталость, веру, гордость, унижение, обиду, силу. Смотрела на людей не сверху вниз, а ближе, чем привыкла европейская колониальная публика. Не надо делать из неё современную правильную героиню. Она была человеком своего времени, с его взглядами, привычками и ограничениями – но точно смотрела туда, куда многим европейцам было удобнее не смотреть.
Свобода, пустыня и странная любовь к страданию
Изабель писала почти без остановки: очерки о странах ислама, рассказы, повести, романы, дневники. Всё, что она проживала в дороге, она пыталась потом удержать на бумаге. Пустыня, города, кофейни, люди, к которым европейских женщин обычно не подпускали, – всё это не должно было исчезнуть просто потому, что она снова уехала дальше.
Она не смотрела на Северную Африку как на красивую декорацию. В "Тенях ислама" у неё есть строка: "Красный отблеск вечерней зари освещал еще верхушки городских зданий со стороны Баб-эль-Горжани..." А в другом месте она писала: "Какая глубокая и тихая радость наполняет меня каждый вечер, когда заходящее солнце начинает распускать свой пурпуровый веер, а тени пальм и стен удлиняются, ползут и гасят еще остающийся на земле свет!"
Это не взгляд туристки, которая приехала за восточной картинкой. Минареты, белые стены, пальмы, вечерняя краснота, пустыня за краем города – всё это было для неё не фоном, а средой, где она наконец могла дышать.
Под конец жизни она написала: "Свобода – это единственное счастье, необходимое для моей натуры, беспокойной, нетерпеливой и гордой". В этой фразе вся Изабель. Ей был нужен не уют, не прочная репутация, не спокойная женская жизнь, а возможность самой выбирать дорогу, имя, одежду, веру, людей и риск.
О женщинах своего круга она говорила резко: "Женщины не могут понять меня; они считают меня странным существом. Я слишком проста для их вкусов, увлекающихся искусственностью и искусством. Им нравится бесконечная комедия на один и тот же сюжет, которую они играют каждый день. Они не допускают при этом даже перемены костюма".
Сейчас это звучит высокомерно. Но Изабель действительно жила так, будто обычный женский костюм, обычные разговоры и обычная осторожность были для неё тесной клеткой.
По вечерам она садилась на арабского скакуна и уезжала в пустыню. Могла скакать по пескам всю ночь, до изнеможения. Белые пески под луной, холод, одиночество, тело уже просит остановиться, а ей всё равно надо дальше – будто только на пределе она понимала, что живёт.
Газета, Сахара и работа, которая ей подходила
К 1903 году у Изабель наконец стало получаться зарабатывать журналистикой. В Оране она писала для газеты L'Akhbar колонку о Сахаре. Рассказывала не только о пустыне, но и о людях, которых европейцы чаще всего почти не замечали – смотрели на них как на часть красивого колониального фона.
Эта работа ей подходила. Нужно было ездить, смотреть, слушать, разговаривать с местными, заходить туда, куда обычную "приличную женщину" конца XIX века просто бы не пустили. Изабель писала не из тихой комнаты, а с дороги – из мест, где всё было пыльным, шумным, живым и не очень безопасным.
Позже редакция отправила её в Айн-Сефру, к границе Алжира и Марокко. Там шёл военный конфликт, и Изабель фактически оказалась военным корреспондентом. Для женщины того времени это было почти немыслимо.
В это же время у неё завязались близкие отношения с генералом Юбером Лиоте. Он быстро понял, что Изабель необычна и ценна: она знала язык, понимала местных и могла проникать в такие круги, куда французскому офицеру было сложно пробиться. Между ними появилась не только профессиональная связь – очевидно, что доверие и взаимное уважение постепенно переросли во что-то более личное.
Да, она раздражала администрацию. Могла пропасть, сорвать сроки, вести себя неудобно. Но при этом действительно знала страну и умела разговаривать с людьми.
С одной стороны, Изабель критиковала грубость французских чиновников и часто была ближе к местным, чем к европейцам. С другой – она всё равно помогала военному начальству: ездила, объясняла, налаживала контакты, передавала информацию.
В этом и была вся сложность её положения. Изабель не была ни безупречной героиней, ни послушной частью колониальной системы. Ей нужны были деньги, работа, газета, возможность ездить, защита – и главное, право жить так, как она сама считала нужным.
К 27 годам она была уже измотана
К 27 годам Изабель была еще очень молодой. Но тело у нее уже было изношено так, будто она прожила не одну жизнь, а несколько.
Малярия, лихорадки, плохое питание, алкоголь, курение, кеф, бедность, дороги, рана после нападения - все это не было красивыми деталями биографии. Это каждый день забирало у нее силы.
Она жила так, будто организм обязан выдержать все, что ей взбредет в голову: голод, жар, бессонные ночи, случайные комнаты, чужие города, дорогу без конца. И какое-то время он действительно выдерживал.
Но недолго.
Изабель могла быть свободной, дерзкой, не похожей на других. Могла носить мужскую одежду, ездить туда, куда женщин не пускали, влюбляться, спорить, писать, исчезать. Но рядом с этой свободой всегда шла другая сторона - долги, плохая еда, болезнь, боль, одиночество и усталость, которую уже нельзя было отоспать.
Она хотела жить по своим правилам.
Только тело в какой-то момент перестало с ней соглашаться.
Вода пришла слишком быстро
В октябре 1904 года Изабель снова оказалась в Айн-Сефре. Незадолго до этого она лежала в военном госпитале – лечилась, приходила в себя, пыталась собрать силы. Потом вышла и попросила Слимана приехать.
Они сняли маленький глинобитный дом. Ничего особенного: стены из земли, крыша, немного вещей, временное укрытие для двух людей, которые наконец оказались рядом.
На следующий день начался потоп.
В пустыне вода страшна именно тем, что ее не ждешь. Она не появляется постепенно, не поднимается аккуратно, не дает времени подумать. После дождя потоки срываются с гор и идут вниз тяжелой массой – вместе с грязью, камнями, обломками, животными, крышами, всем, что попалось на пути.
Дом не выдержал.
Слиман выжил. Изабель погибла.
Потом говорили, что она могла выбраться. Что, возможно, уже была у спасения, но вернулась к Слиману: он не умел плавать. Будто она пыталась сделать что-то вроде плота, хваталась за доски, искала способ удержать их обоих – и в этот момент на нее рухнула балка.
Так это было или нет, уже никто точно не скажет.
Остался только сухой факт: дом смыло, Слиман остался жив, Изабель нашли под обломками. А рядом с этим фактом – другая, более тяжелая история: она могла спастись, но пыталась спасти его.
Ее бумаги лежали там же – мокрые, грязные, перемешанные с обломками дома. По распоряжению Лиоте солдаты потом собирали рукописи, которые еще можно было разобрать и сохранить.
Изабель было 27 лет.
После смерти из нее быстро сделали удобную легенду
После наводнения рядом с телом Изабель нашли ее бумаги - мокрые, испачканные грязью, частично испорченные. По распоряжению Лиоте солдаты собирали все, что еще можно было спасти.
Потом ее тексты стал публиковать Виктор Баррюкан. И тут тоже не все чисто: часть рукописей была повреждена, что-то приходилось восстанавливать, где-то редактор мог вмешиваться сильнее, чем хотелось бы. Поэтому после смерти Изабель быстро стала не только автором, но и легендой, собранной чужими руками.
Женщина в мужской одежде. Си Махмуд. Сахара. Ислам. Алжирский муж. Смерть в двадцать семь.
Все яркое осталось на месте. А за ним легко потерять другое: больную, бедную, несобранную, талантливую, раздражающую женщину, которая часто жила так, будто тело ей выдали временно и беречь его необязательно.
Поэтому вопрос остается открытым.
Изабель правда не дала миру себя приручить – или просто так красиво разрушала себя, что мы до сих пор называем это подвигом?