Её готовили к жизни в дворянских салонах Смоленска: французский, фортепиано, хорошие манеры, спокойный голос, аккуратные письма. А она отправилась на край света – туда, где мороз, тайга, голод и страх за детей были обычной частью дня.
Она пережила смерть первенца, учила язык нивхов, следила за едой и припасами, устраивала вечера для офицеров и детей, писала письма с Амура. Фортепиано утонуло вместе с кораблём, солёные грибы и копчёная рыба заменили балы и приёмы, а сама Екатерина Невельская стала человеком, на котором держался быт экспедиции.
Она осталась на борту, пока уходили все остальные
Утром 22 июля 1851 года "Шелехов" шёл в густом тумане. Судно прошло мимо входа в залив Счастья, у острова Удд получило повреждение и стало тонуть.
Людей начали переводить на "Байкал". Екатерине предложили уйти одной из первых.
Она могла согласиться. Жена начальника экспедиции, молодая дворянка, воспитанница Смольного института – ей бы уступили место без споров. Кто-то подал бы руку, кто-то сказал бы, что ей нужно беречь себя.
Но Екатерина увидела женщин, детей, старух, которые смотрели на неё и ждали своей очереди. Позже она писала родным, что у неё сжалось сердце.
"Никогда, – закричала я, – никогда я не уеду первая, забирайте этих несчастных. Им страшно, а я знаю, что бояться нечего".
Екатерина осталась на борту. Ждала, пока снимут детей, женщин, стариков и тех, кому было труднее выбраться. Вокруг были мокрые доски, холод, крики, чужие вещи, страх опоздать к шлюпке. Люди тащили детей, держали узлы, звали своих, а она ждала своей очереди.
Часть груза удалось спасти. Мебель и фортепиано ушли на дно.
Это было маленькое фортепиано из полированного красного дерева. Екатерина купила его для будущего дома и мечтала учить на нём детей нивхов, которых тогда часто называли гиляками.
В другой жизни это была дорогая вещь. Для Екатерины – кусок прежнего мира: музыка, уроки, гостиные, аккуратные платья, Смольный, жизнь по расписанию. На Амуре от всего этого быстро осталось мало.
Смольный остался далеко
До Амура у Екатерины была совсем другая жизнь. Она выросла в дворянской среде, где девушек учили языкам, музыке, письмам, поведению за столом и умению держаться при людях. В Смольном институте она училась вместе с сестрой Сашей.
Там были уроки, прогулки, музыка, французский, немецкий, пение, танцы, рисование, рукоделие. Екатерина любила фортепиано и хорошо играла. В такой жизни хватало правил, но почти не было настоящего холода, голода и решений, от которых зависит, поест ли сегодня кто-то ещё.
После Смольного Екатерина с сестрой оказалась в Иркутске у дяди, Владимира Николаевича Зарина, гражданского губернатора. Там начались гостиные, балы, поездки на лодках по Байкалу, прогулки верхом и внимание иркутского общества.
С Геннадием Невельским она познакомилась в Иркутске, на рождественском балу в Дворянском собрании. Ей было восемнадцать, ему – тридцать пять.
Невельской уже жил морем и службой. Он говорил об Амуре, гиляках, дальних местах и работе, где легко не будет.
Позже Чехов напишет о нём в "Острове Сахалин": "энергический, горячего темперамента человек, образованный, самоотверженный, гуманный". Рядом с ним спокойной гостиной уже не получалось.
В марте 1850 года Невельской сделал Екатерине предложение. Она отказала.
Родные собирались увезти её из Иркутска в Смоленскую губернию. Дядя обещал ей там "тьму женихов".
Через год всё изменилось. Невельской писал другу Михаилу Корсакову, что счастлив: с ним едет человек, который решился разделить его труды. Он называл Екатерину своей Катенькой.
16 апреля 1851 года они поженились.
Путь к месту службы шёл через Якутск и Охотск. Дорога по болотам и тайге так вымотала Екатерину, что в Охотск её доставили на носилках, почти без сил.
Позже она писала: "Я была готова ко всему, но эти дороги..."
Ей предлагали вернуться в Иркутск. Она отказалась.
Вместо возвращения купила мебель и то самое фортепиано из красного дерева для будущего дома. Через несколько недель оно пошло ко дну вместе с "Шелеховым".
Хозяйка на краю Амура
Современники называли Екатерину "Хозяйкой Залива счастья". За этим прозвищем стояли Петровская коса, холодный ветер с Охотского моря, песок, хижины и постоянная нехватка самого нужного.
В Приамурье Екатерина прожила пять тяжёлых лет. Три года прошли на Петровской косе, где находился центр Амурской экспедиции.
Когда она добралась до Петровского, вместо уютного дома её встретили палатки, разбросанные вещи и сырой походный быт. Мечты о спокойном доме на новом месте быстро закончились. Екатерина заплакала, а потом начала делать то, что нужно было делать.
18 октября 1851 года ей исполнилось двадцать лет. В Петровском устроили фейерверк в честь жены начальника экспедиции. Праздник вышел странный: голая коса, холод, нехватка всего – и молодая женщина, которой ещё недавно обещали совсем другую жизнь.
Дни Екатерины быстро заполнили дела, которые в Петербурге вряд ли назвали бы важными. Она солила грибы, мочила бруснику, коптила рыбу, ходила в стланик за орехами и ягодами, пыталась развести огород на плохой земле.
В хижинах дуло из щелей. Припасы приходилось считать, еду – распределять, больных – навещать, детей – держать в тепле. Екатерина следила, кто ел, кто заболел, кому нужна помощь, где дети, где вещи, где лекарства и сколько осталось хлеба.
Там были копчёная рыба, мокрая одежда, посуда, холодные руки, усталые лица и люди, которые начинали раздражаться, когда еды мало, а впереди снова зима.
Приказ мог отправить человека в дозор. Но ребёнка он не согревал, больного не поднимал, ссору на голодный желудок не гасил. Этим занималась Екатерина.
Язык, без которого нельзя договориться
Рядом с русской экспедицией жили нивхи. Тогда их часто называли гиляками. Для Невельских это были соседи, с которыми надо было говорить, договариваться и не портить отношения.
Екатерина стала учить их язык.
Без языка разговор упирался в жесты, переводчиков и недоверие. А недоверие в тяжёлых условиях быстро становилось опасным.
Она слушала слова, запоминала, спрашивала, повторяла. Постепенно могла говорить с нивхами сама. Перед ними была уже не только жена русского начальника, а женщина, которая старалась понимать их речь.
Офицеры это видели. Они писали донесения, спорили о маршрутах, принимали решения. Екатерина могла сделать то, что не получалось приказом: спокойно поговорить, выслушать, снять недоверие.
Официальной должности у неё не было. Зато была способность слушать, говорить спокойно и держаться так, чтобы её слышали. На Амуре это стоило дорого.
Дочь, которую не удалось спасти
Потом умерла первая дочь – Катенька.
Ей было всего два года. Екатерина называла её своей последней надеждой.
Екатерина находилась на краю земли, среди холода, тревоги и плохого быта. Рядом были больные, дети, гарнизон, муж, местные жители. И среди всего этого умер её ребёнок.
Горевать отдельно от всех было негде. Утром всё равно приходилось вставать. Кто-то хотел есть, кто-то болел, кто-то ждал распоряжений. Кто-то смотрел на неё и по её лицу понимал, можно ли ещё держаться.
Бошняк потом вспоминал, что от Екатерины не слышали "ни одной жалобы или упрека". В ней видели спокойное и гордое сознание своего положения – горького, но высокого.
Она похоронила ребёнка, а потом снова проверяла, чем кормить живых.
Ребёнок в холодной хижине
Потом у Екатерины родился ещё один ребёнок.
Роды прошли в хижине на Амуре. Холод, щели, мороз, чужая земля и жизнь, в которой всё время чего-то не хватало. Ребёнок появился на свет в суровых условиях, при минусовой температуре.
После родов жизнь не остановилась. Ребёнка надо было согревать и кормить, а за стеной всё так же шёл гарнизонный день: люди болели, просили помощи, спорили, ждали еды и распоряжений.
Мужчины вокруг уходили в службу, маршруты, карты, приказы, споры. Екатерина жила там же, но её работа не заканчивалась вечером. Если плакал ребёнок, вставала она. Если в хижине становилось холодно, думать приходилось ей. Если люди начинали унывать, ей снова нужно было что-то придумывать.
Влюблённые офицеры и чужие взгляды
В экспедиции на Екатерину смотрели не только как на жену Невельского. Она была молодой, образованной, спокойной. Умела говорить с людьми, держала быт, заботилась о больных и детях, не терялась в тяжёлых условиях.
По воспоминаниям, Римский-Корсаков был в неё влюблён.
Долгая экспедиция, холод, оторванность от дома, постоянная усталость. И рядом женщина, возле которой снова появлялись порядок, еда, письма, детские голоса, разговоры по вечерам.
Екатерина держалась ровно. Она не превращала внимание офицеров в игру и не давала повода для ссор. В экспедиции и без этого хватало усталости, зависти, мужских обид и скрытого соперничества.
Её влияние не всем нравилось. Она вмешивалась в быт гарнизона, говорила с местными, следила за едой, могла успокоить людей там, где приказ не помогал. Её слушали – и это раздражало тех, кто привык, что в экспедиции всё решают мужчины.
Екатерина не спорила за власть. Она просто каждый день делала то, без чего людям там было бы труднее выжить.
Вечера, которые спасали не хуже еды
Людям на Амуре нужны были вечера, где можно на час забыть про мороз, тайгу и неизвестность. Нужны были песни, чтение, театр, детский смех. Хоть что-то, похожее на обычную жизнь.
Екатерина устраивала культурные вечера, пение, маленькие постановки. Для офицеров и детей это было не развлечением от скуки, а способом не одичать.
Много лет спустя графиня Е. П. Беннигсен, внучка Невельского, писала, что старики-участники амурских экспедиций вспоминали Екатерину "со слезами на глазах". Они помнили, как эта "молоденькая женщина, чуть не ребёнок" поддерживала в них дух, когда уныние подбиралось даже к сильным людям.
В 1854 году семья Невельских переехала в Николаевск. Там у Екатерины снова появилось фортепиано. Его принесли в дом моряки с фрегата "Паллада".
Инструмент был плохонький, но для Николаевска и это было событием. На большие праздники у Невельских собирались офицеры. Кто-то играл, кто-то танцевал. Дам было мало, и кавалеры иногда заменяли их в танцах.
В декабре 1854 года в доме Невельских поставили спектакль. Собрались офицеры, оставшиеся с "Паллады" и "Дианы". Говорили, что играли "Ревизора", а Екатерина могла выйти на сцену в роли Марии Антоновны.
Книги там тоже были важны. Офицеры просили читать, доставали журналы, ждали новые номера. В таком месте легко было огрубеть и забыть нормальную речь, а Екатерина старалась этого не допустить.
Днём люди жили в холоде, тревоге и тяжёлой работе. Вечером они собирались уже не для доклада и не для приказов. Слушали музыку, читали, пели, смотрели маленькую сцену, сделанную из того, что нашлось под рукой.
Людей держали не только запасы еды. Иногда их держала песня, чтение вслух, плохонькое фортепиано с "Паллады" и маленькая сцена в холодном доме.
Письма с Амура
Екатерина писала письма.
С Амура письмо шло к людям, которые не видели этих хижин, не знали запаха копчёной рыбы, не слышали, как ночью трещит мороз и как в доме кашляет ребёнок.
Она писала о том, что видела рядом: дети, болезни, еда, усталость, ссоры, разговоры с местными, тревоги за мужа, холод, дорога, люди в гарнизоне. Это были письма изнутри.
В письмах она замечала не только беду. Однажды описывала берег Лены: лодка скользит по волнам, рядом страшные камни, из воды поднимается красная скала, а наверху – зелёные деревья, будто кто-то посадил их рукой. Такие вещи она тоже уносила в письма.
Позже её письма дополнили книгу мужа.
В официальных текстах обычно оставались маршруты, решения, карты, приказы, открытия. Екатерина писала о другом: кто устал, кто заболел, чем кормили детей, как переживали смерть, как держались люди, когда вокруг долго не было обычной жизни.
По этим письмам было видно, куда прошла экспедиция и как они там жили.
После возвращения началась другая работа
С Амура они уезжали долго и тяжело. В 1856 году Невельские шли вверх по Амуру, возвращались к Аяну, потом ехали верхом. Дети сидели в корзинах по обе стороны лошадей.
Дальше были реки Мая, Алдан и Лена, потом Якутск и дорога к Иркутску. Екатерина снова ехала через ту самую землю, которая когда-то довела её почти до полного бессилия.
Когда амурские годы остались позади, труд Екатерины не закончился.
После смерти Геннадия Невельского она занялась его рукописями. Надо было разобрать бумаги, подготовить текст, привести записи в порядок и довести книгу до печати.
Это была тихая, упрямая работа. В ней уже не было тайги и ледяного ветра. Зато были страницы, правка, сверка, типография, переговоры и постоянная необходимость доводить дело до конца.
На титульном листе издания 1878 года было напечатано: "Изданы супругою покойного Екатериною Ивановною Невельскою". При её участии вышли 800 экземпляров книги.
В этих книгах оставалась экспедиция: маршруты, письма, решения, потери и люди.
На первом плане был муж: его путь, открытия, служба. Но после его смерти именно Екатерина разобрала бумаги и довела книгу до печати.
Когда-то на Амуре она следила, чтобы не развалился день. После возвращения таким же ежедневным делом стали страницы, корректура и типография.
Имя, которое осталось на карте и в городе
Память о Екатерине Невельской звучит тише, чем память о её муже.
Геннадий Невельской – исследователь, имя на картах, человек больших решений. Екатерина чаще появлялась рядом: жена, помощница, мать, хозяйка экспедиции.
Но её имя всё же осталось. В честь неё назвали мыс Екатерины. В Николаевске-на-Амуре её именем названа библиотека.
Это не громкая слава на уровне имени Невельского. Но на Амуре запомнили не только человека, который чертил маршруты и спорил с начальством. Запомнили и женщину, которая держала жизнь там, где она каждый день распадалась на холод, голод, болезни и усталость.
На следующий день всё начиналось заново
У спасения с корабля есть конец. Людей перевели, вещи пересчитали, мокрую одежду развесили, кто-то потом пересказал, как всё было.
На Амуре всё начиналось заново уже утром. Из щелей тянуло холодом, печь надо было растапливать, детей кормить, к больному заходить, ссорящихся разводить по углам. Люди уставали, мёрзли, голодали и срывались друг на друга – и всё это снова ложилось на плечи Екатерины.
Палуба показала её характер за несколько минут. Амур сделал это тяжелее: растянул проверку на годы, без паузы и без права сказать "я больше не могу".