В августе 1893 года Мэри Кингсли села на грузовое судно "Лагос" и отправилась в Западную Африку.
В августе 1893 года Мэри Кингсли села на грузовое судно "Лагос" и отправилась в Западную Африку.
С собой взяла черную дорожную сумку, саквояж, непромокаемый чемодан с книгами, камеру, бутылочки с формальдегидом для образцов, дневники, мачете, револьвер, немного еды и чай.
Еще до отплытия составила завещание.
На корабле мужчины вели себя учтиво, но почти каждый разговор сводился к одному: кто именно умер в Африке, как быстро и от чего. Ей перечисляли малярию, желтую лихорадку, холеру, оспу, паразитов и еще несколько причин передумать.
Мэри слушала и ехала дальше.
Ей было тридцать. Почти всю жизнь до этого она провела дома: больная мать, отцовская библиотека, хозяйство, обязанности и роль дочери, которая всегда рядом.
Потом умер отец. Через несколько недель умерла мать.
И Мэри вдруг оказалась свободной.
Не юной девушкой, перед которой все открыто. Не женой, которую ждут в другом доме. Не студенткой с понятным маршрутом. Просто женщиной тридцати лет, у которой наконец не осталось человека, за которым нужно ухаживать.
Она могла бы жить на наследство, носить траур, принимать соболезнования и постепенно превращаться в странную английскую тетушку с книгами.
Вместо этого поехала туда, где умирали мужчины с ружьями, проводниками и большими планами.
Девочка, которой досталась библиотека вместо университета
Мэри родилась в Лондоне в 1862 году. Ее отец Джордж Кингсли был врачом, путешественником и писателем. В доме стояла хорошая библиотека: научные книги, рассказы о дальних странах, маршруты, заметки, чужие реки, чужие народы.
Для мальчика это могло стать нормальным началом: учись, поступай, езжай, исследуй.
Но Мэри была девочкой.
Брату Чарльзу дали образование. Ей достался домашний вариант: читай, что найдешь, учись как получится, помогай дома и не требуй лишнего.
Она не листала книги о далеких странах ради мечтательного вздоха у окна. Брала то, чему девочек ее времени обычно всерьез не учили: естественную историю, географию, биологию, религии, чужие обычаи, путевые заметки, книги о природе и народах.
Университета у нее не было. Были полки с книгами и упрямство человека, которого никто официально учить не собирался.
Мир лежал рядом – на книжных полках. Но выйти в него долго не получалось. Мать болела, отец часто уезжал, дом требовал женских рук.
К двадцати годам Мэри уже не "помогала дома". Она фактически жила при больной матери: кормила, вывозила на кресле, следила за домом, развлекала разговорами и была той самой дочерью, которая всегда под рукой.
Она была не глупее брата и не менее любопытной. Просто он был мальчиком, а она – девочкой. Ему дали учебу и дорогу наружу. Ей – дом, больную мать и библиотеку.
Когда обязанности закончились, Мэри не стала делать вид, что ей достаточно камина, кресла и воспоминаний. У нее уже были книги, маршруты, заметки отца и почти тридцать лет отложенного любопытства.
Когда горе вдруг стало свободой
В 1892 году умер отец. Через несколько недель умерла мать.
Обычно в этом месте биографии пишут: Мэри осталась одна. Это правда. Но с ней вышло сложнее.
Она осталась одна – и впервые получила время, деньги и возможность решать за себя.
Для женщины ее круга это был редкий момент. Обычно женщина переходила из-под отца к мужу, из одного дома в другой, из одних правил в другие.
А Мэри оказалась в странной точке: горе, одиночество, наследство и отсутствие человека, который каждый день говорит, что надо делать.
Потом она напишет почти страшную вещь: после смерти родителей и отъезда брата ей казалось, что она больше никому не нужна. В Западную Африку ехала как будто умирать.
Только на месте оказалось, что ей интересно жить.
Сначала были Канарские острова, разговоры с капитанами и торговцами, рассказы о западноафриканском побережье. Потом решение стало простым: надо ехать.
Не посмотреть издалека. Не "для здоровья". А самой.
17 августа 1893 года Мэри ступила на берег в Сьерра-Леоне, а дальше двинулась к Анголе.
Это была не поездка "поглядеть на пальмы". Это был первый настоящий выход в мир для женщины, которую почти тридцать лет держали возле дома, больной матери и чужих обязанностей.
Черное платье, корсет и ловушка с кольями
В Африку Мэри приехала не в мужском костюме и не в образе сурового исследователя. Она оставалась викторианской англичанкой: длинная юбка, блуза, шляпа, корсет, приличный вид.
После смерти родителей носила траур. В Африку тоже поехала в черных платьях: длинные юбки, белые блузки, кожаные сапоги, корсеты.
Сейчас это звучит странно: жара, болота, комары, крокодилы – и женщина в длинной юбке. Но Мэри считала, что не надо носить в Африке то, в чем тебе было бы стыдно появиться дома.
Однажды эта юбка ее спасла.
Мэри провалилась в ловушку для зверей – яму с острыми кольями. Если бы не толстая ткань, все могло закончиться плохо. Юбка и нижние юбки зацепились, смягчили падение и не дали кольям сделать свое дело.
Другой человек потом рассказывал бы про ужас и чудесное спасение. Мэри сделала вывод о пользе хорошей плотной юбки.
Провалиться в яму с кольями и похвалить одежду – это очень Мэри Кингсли.
Она не раздувала опасность до трагедии, но и не делала вид, что ничего не происходит. Укусит, утонешь, заблудишься, подхватишь лихорадку – значит, надо заранее думать, что с этим делать.
Уже на месте выяснилось, что в багаже не хватало не чего-нибудь героического, а заколок и зубных щеток. Они отлично шли на обмен.Для экспедиции нужны не только мачете и револьвер. Иногда дальше тебя продвигают зубные щетки.
"Мужа ищу там"
Одинокая белая женщина без мужа и без Библии под мышкой многих ставила в тупик. Ее спрашивали, где же муж.
Мэри отвечала примерно так: "Я его там ищу" – и показывала туда, куда как раз собиралась ехать.
Не оправдывалась. Не читала лекцию о праве женщины путешествовать одной. Не доказывала приличность каждому встречному.
Просто отвечала так, чтобы собеседник на секунду завис, а сама ехала дальше.
Она вообще редко тратила силы на то, чтобы выглядеть удобной. Удобной была дома почти тридцать лет.
В Африке у нее появились другие дела.
Она ехала не за красивыми впечатлениями
Первая поездка в Западную Африку была для Мэри разведкой. Она прошла по побережью, добралась до Анголы, разговаривала с капитанами, торговцами, местными жителями, расспрашивала, смотрела, записывала.
Ей была нужна не открытка из Африки, а жизнь на месте: как торгуют, как договариваются, во что верят, чего боятся, что едят, чем лечатся, по каким рекам ходят, где можно пройти, а где лучше не изображать героя.
И еще ей нужны были рыбы.
Не для красивой истории в салоне. Для Британского музея.
Европейцы тогда часто приезжали с готовым мнением: тут дикость, тут надо спасать, переделывать, запрещать и строить все по нашему образцу.
Мэри тоже была человеком своего времени. Делать из нее современную святую не надо.
Но у нее было редкое качество: она сначала слушала.
И довольно быстро поняла, что в Африке человек с европейской самоуверенностью может сесть в лужу. Иногда буквально.
Торговцы, с которыми ей было проще
В Африке Мэри быстро сошлась с прибрежными торговцами. С миссионерами и чиновниками ей было сложнее: слишком много правильных слов, слишком мало понимания, как все устроено на месте.
Торговцы были грубее, но практичнее. Они жили у рек и факторий, торговали пальмовым маслом, слоновой костью, каучуком, тканями, алкоголем, бусами и всем, что можно было продать.
Они знали, с кем договариваться, кому платить, где опасно, где можно пройти, а куда лучше не лезть.
Мэри это подходило. Ей не надо было изображать хрупкую барышню. С ними можно было говорить прямо.
У нее самой были товары для обмена: бусины, проволока, ткани, ром, джин, крючки, табак, носовые платки, зубные щетки. Когда что-то заканчивалось, в ход шли личные вещи.
Так она входила в местную жизнь не через красивые рассказы, а через обычные дела: договориться, выменять, найти проводника, добыть еду, не потерять людей и довезти рыбу для музея.
Потом в Англии Мэри защищала этих торговцев охотнее, чем миссионеров.
Не потому что они были прекрасными людьми. Там хватало алкоголя, выгоды и сомнительных дел. Но они знали реальную Африку, а не теорию о том, как ее надо переделать. И Мэри это уважала.
Рыбы, ради которых она тащила формальдегид
Бутылочки с формальдегидом в ее багаже были не случайной странностью. Мэри ехала собирать образцы рыб для Британского музея.
Пока кто-то вез в Африку красивые планы и громкие слова, она везла тару, куда собиралась складывать мертвую рыбу.
Она ловила, покупала, выменивала, сохраняла образцы и отправляла их в Англию. Это выглядело совсем не героически: жара, запах, река, мокрые вещи, банки, подписи, попытка ничего не испортить по дороге.
Но именно из таких некрасивых деталей и складывалась ее научная работа.
По итогам поездок Мэри привезла в Британский музей коллекцию рыб из Западной Африки. Среди них были виды, которые европейская наука тогда еще не описала. Позже несколько рыб связали с ее именем – не потому что она красиво смотрелась в каноэ, а потому что привезла материал, с которым могли работать ученые.
Мэри не была просто эксцентричной англичанкой, которая поехала в Африку после семейной драмы. Она не только попадала в ямы, спорила с миссионерами и била крокодила зонтиком. Она еще и делала скучную, мокрую, вонючую, точную работу, без которой приключения так и остались бы приключениями.
Записать, сохранить, довезти, передать в музей.
Никакого блеска. Зато дело.
Каноэ ночью, деревни и барабаны
Мэри полюбила каноэ. Не как романтическую картинку, а как нормальный способ добираться туда, куда иначе не попадешь.
В Западной Африке хочешь увидеть больше – садись в лодку. Хочешь добраться туда, куда не ходят удобные европейские маршруты, – опять садись в лодку. Хочешь собрать образцы из мест, где европейских коллекций почти нет, – тем более садись.
Она могла плыть в дождь, в темноту, по рекам, где зависишь не от английского упрямства, а от людей рядом, воды под тобой и того, насколько быстро соображаешь, когда что-то идет не так.
Особенно Мэри любила ночные переходы при луне. Проплывала мимо деревень, смотрела на огни, слушала пение, барабаны, голоса.
Не чтобы влезть и объяснить людям, как им правильно жить. Просто посмотреть, как живут они.
Мэри не была мягкой святой, которая всех понимала и всех любила. Характер у нее был колючий. Но она умела сначала смотреть.
Для европейца XIX века это уже немало: не приехать сразу с видом "сейчас мы тут все исправим", а хотя бы помолчать и понять, куда ты попал.
Иногда она плыла и просто радовалась: реке, луне, движению лодки, ночному воздуху.
В ней странно сочетались две Мэри. Одна собирала рыб в музей, спорила с миссионерами и лезла в опасные места. Другая была счастлива в каноэ, пока вокруг темная вода и где-то далеко слышались барабаны.
Бегемоты, крокодил, леопард и обезьяны
Однажды ночью Мэри плыла по озеру. Ночь была тихая, звездная, рыбы выскакивали из воды, на берегу кричала какая-то птица. Она заметила светлячков, пристала к берегу и вышла посмотреть.
И почувствовала, как под ногами дрожит земля.
Оглянулась – рядом бегемоты. Пять огромных животных. Мэри потом писала, что поняла: попала на их ночной ужин.
Проверять, насколько они рады гостям, не стала. Тихо вернулась в каноэ, отплыла вдоль берега и только потом вышла в другом месте, где уже спокойно помылась.
С крокодилами у Мэри тоже были отношения без лишнего почтения. В одном из пересказов есть прекрасная деталь: если крокодил подплывал слишком близко к лодке, она могла шлепнуть его зонтиком по голове – просто чтобы знал свое место.
Однажды ночью ей мешал спать жалобный визг. Оказалось, леопард попал в капкан. Нормальный человек решил бы, что ночь испорчена, а леопард – не его проблема.
Мэри пошла и освободила зверя.
Вместо благодарного исчезновения леопард начал ее обнюхивать. Мэри ругнула его примерно в духе: "Иди прочь, дуралей". Леопард ушел.
Иногда ее приключения были не героическими, а абсурдными. По одному пересказу, охотники решили использовать Мэри как приманку для обезьян. Она показалась им настолько странной и забавной, что обезьяны должны были заинтересоваться. И Мэри несколько часов простояла на ногах, пока охотники занимались своим делом.
Опасность у нее часто выглядела как бытовая неприятность: бегемоты здесь – отойдем, крокодил близко – получит зонтиком, леопард шумит – придется разобраться, обезьянам нужна приманка – постоим.
Фанги, Огове и люди из чужих страшилок
Во второй поездке Мэри пошла глубже: река Огове в Габоне, трудные маршруты, леса, местные проводники, каноэ, сбор рыбы, разговоры, наблюдения. Она добралась туда, куда европейцы заходили редко.
Особенно много пугающих историй тогда рассказывали про народ фанг. Европейцы любили описывать их как опасных людоедов, к которым лучше не приближаться.
Мэри эти рассказы знала.
И все равно пошла.
Она не была безмозглой. Ей вовсе не хотелось, чтобы ее разрезали на кусочки, пусть даже "аккуратные", как она сама могла бы съязвить. Но ее раздражало, когда людей заранее превращали в страшилку для европейских гостиных.
В одной деревне она сразу назвала вождя разбойником. Тот опешил, начал оправдываться и заодно рассказал ей много полезного о законах и обычаях своего народа.
Потом Мэри помогла его матери: вскрыла гнойник на ноге и обработала рану антисептиком.
Так страшилка стала конкретной жизнью. Есть вождь, который спорит. Есть мать с больной ногой. Есть местные законы, страхи, уважение, боль, разговор.
Не открытка и не ужас для салона, а люди, которых надо сначала понять, прежде чем объяснять, кто они такие.
Вулкан, куда она полезла в юбке
Одним из самых громких ее приключений стало восхождение на гору Камерун. Это вулкан высотой больше четырех тысяч метров. В 1895 году Мэри поднялась туда маршрутом, по которому до нее европейцы не ходили.
Это не был аккуратный турпоход с завтраком, пледом и красивыми фотографиями. Влажный климат, леса, тяжелый подъем, усталость, проводники, риск, а она – в своей викторианской одежде, упрямая, собранная, с целью дойти.
Газеты потом могли подать это как "женщина покорила гору". Но Мэри, кажется, меньше думала о слове "покорила", чем о том, что надо идти, смотреть, записывать и не свалиться.
И ведь дошла.
Домашняя дочь вернулась знаменитостью
Когда Мэри вернулась в Англию, она уже была не просто странной незамужней женщиной, которая куда-то ездила. Она стала известной.
В 1897 году вышла ее книга "Travels in West Africa" – и ее начали активно читать. Людям было интересно все: реки, джунгли, местные обычаи, опасные маршруты, крокодил, каноэ, женщина в юбке, которая спокойно пишет о вещах, от которых у многих мужчин дрожали бы колени.
Потом вышла "West African Studies" – более серьезная работа, для тех, кому были нужны не только приключения, но и ее наблюдения о жизни западноафриканских народов.
Но дело было не только в книгах.
Еще недавно Мэри сидела дома при больной матери, читала отцовскую библиотеку и жила чужим расписанием. А теперь на ее лекции приходили огромные залы – до двух тысяч человек.
Люди шли слушать женщину, которая плавала по африканским рекам, спорила с миссионерами, собирала рыб для Британского музея, поднималась на вулкан, отбивалась от крокодила и не делала из себя героиню.
Неплохой поворот для той, кому почти тридцать лет доставалась роль удобной дочери.
Репортеров волновала не только Африка
Когда Мэри вернулась, журналистов интересовали не только Африка, книги и реки.
Их очень волновало, не суфражистка ли она и не носила ли мужскую одежду.
Женщина прошла по рекам, собирала рыбу для музея, спорила с миссионерами, дошла до мест, куда европейцы лезли редко, – а людей все равно мучил вопрос: не слишком ли она "новая женщина" и что там у нее было с одеждой.
Некоторые вещи почти не меняются.
Киплинг так и не понял, чего она боится
Киплинг, который знал Мэри, сказал о ней точную вещь: она, конечно, как человек, должна была чего-то бояться, но он так и не понял, чего именно.
Дело не в том, что Мэри была железной куклой без нервов. Скорее она не любила выставлять страх вперед.
Крокодил слишком близко – отогнать. Леопард мешает спать – разобраться. Надо идти к фангам – идти. Заболел человек – помогать. Есть маршрут – проходить.
Страх, наверное, был. Просто у нее он редко становился главным.
Почему она спорила с миссионерами
Самые громкие споры вокруг Мэри были не из-за крокодила, каноэ и горы Камерун. Она говорила вещи, которые многим в Англии не нравились.
Например, критиковала миссионеров. Не всех подряд и не ради красивой позы. Ее раздражало, когда европейцы приезжали в Африку и сразу начинали ломать местную жизнь, толком не разобравшись, как она устроена.
Мэри видела, что у людей есть свои правила, семьи, страхи, религии, способы договариваться и выживать.
Можно с чем-то спорить. Можно считать какие-то обычаи жестокими. Но сначала хотя бы пойми, что именно ты собираешься разрушить.
Про крокодила в лодке всем слушать весело. А когда женщина говорит: "Господа, вы не все понимаете в людях, которых приехали спасать", – весело уже не всем.
"Защитница людоедов"
Когда Мэри потом говорила в Англии об африканцах, она не делала из них милую открытку. Она прекрасно знала, что там есть жестокие обычаи.
Но ее бесило, когда целую культуру сводили к слову "людоеды".
Она пыталась объяснять: у этих людей есть свои правила, честь, уважение, представления о добре и зле. Они не просто страшные персонажи для европейских гостиных.
Но публика услышала самое удобное: "Кингсли защищает людоедов".
Женщина прошла туда, куда многие даже смотреть боялись, а дома ей выдали ярлык, с которым проще спорить, чем думать.
Она не была идеальной героиней
Мэри не надо делать идеальной героиней. Она была человеком своего времени. Некоторые ее взгляды сегодня звучат спорно.
Она не требовала разрушить империю, поддерживала торговцев, верила в косвенное управление и вообще рассуждала не так, как сейчас хотелось бы от "правильной" женщины-путешественницы.
Но она не сидела в Лондоне с умным лицом и картой на столе. Она была там: в лодках, в грязи, в жаре, среди насекомых, болезней, переговоров, проводников, торговцев, местных деревень и маршрутов, где ошибка могла стоить дорого.
Поэтому ее мнение раздражало сильнее. Она спорила не понаслышке. Она сама туда дошла.
Мэри Слессор и уважение без согласия
Во время поездок Кингсли встретилась с Мэри Слессор – шотландской миссионеркой, которая жила в Калабаре.
Слессор была совсем другого типа: миссионерка, работала на месте, спасала детей, особенно близнецов, которых в некоторых общинах могли убивать из-за страшных поверий.
Кингсли часто спорила с миссионерами, но Слессор уважала. Она не делила всех на "мои" и "дураки". Могла резко критиковать миссионерскую политику и при этом видеть, что конкретная женщина делает огромное дело.
Слессор, в свою очередь, оставила о ней теплые слова: писала про ее обаяние, юмор, неожиданное веселье и глубокую серьезность.
Они далеко не во всем сходились. Тем интереснее, что уважение между ними было.
Она не была суфражисткой, и это бесит
Казалось бы, кто, если не она?
Женщина сама ездит по Африке, собирает материал для музея, выступает с лекциями на огромные залы, спорит с мужчинами, пишет книги, лезет на вулкан.
А Мэри при этом не была сторонницей женского избирательного права. Женское движение ее не особенно интересовало, а местами она могла с ним спорить.
Тут хочется остановиться.
То есть ты в юбке провалилась в яму с кольями, отбивалась от крокодила, поднялась на Камерун, читала лекции на две тысячи человек – но не хочешь записываться в "новые женщины"?
Но Мэри была именно такой. Правила ломала делами, а словами могла делать вид, что ничего особенного не происходит.
Сделала то, что другим женщинам не полагалось, а потом будто пожала плечами: "Я просто занимаюсь своим делом".
Может, ей правда была неинтересна борьба за общие лозунги. Ей была нужна возможность самой идти туда, куда она решила.
Но вопрос остается. Себе разрешила. А другим?
Смерть не в джунглях
После всех этих историй кажется, что умереть Мэри должна была где-нибудь в африканском лесу, в лодке, на реке или хотя бы рядом с вулканом. Но нет.
В 1900 году она поехала в Южную Африку во время Второй англо-бурской войны и стала работать медсестрой. Ухаживала за военнопленными бурами в госпитале в Саймонстауне.
Медсестер не хватало. Работы было столько, что ее нельзя было нормально сделать даже в десять рук. Но Мэри взялась за дело с такой энергией, что коллеги потом говорили: она превратила эту мертвецкую в настоящий санаторий.
Там она заразилась тифом. Ей было тридцать семь.
Когда стало понятно, что она умирает, Мэри попросила оставить ее одну. Не хотела, чтобы кто-то видел ее слабой.
Женщина, которая спокойно писала о крокодилах, болотах, африканских маршрутах и людях, не хотела зрителей у собственной смерти.
По ее желанию ее похоронили в море.
Не семейная могила за аккуратной оградкой. Не тихий участок рядом с родными. Море.
Себе можно. А остальным?
Мэри Кингсли прожила всего тридцать семь лет. Почти тридцать из них была дочерью при родителях: больная мать, отцовская библиотека, домашние обязанности.
Потом за несколько лет успела столько, что другому человеку и длинной жизни не хватило бы: Западная Африка, Огове, фанги, крокодил в каноэ, яма с кольями, толстая юбка, ночные переходы под луной, гора Камерун, коллекция рыб для Британского музея, виды, которые европейская наука тогда еще не описала, книга-бестселлер, лекции на две тысячи человек, споры с миссионерами и смерть в госпитале, где она ухаживала за другими.
Она сделала почти все, что женщине ее времени делать не полагалось. Одна уехала в Африку, плавала по рекам, торговалась, спорила с мужчинами, собирала научные образцы, поднималась на вулкан и выступала перед огромными залами.
Но когда речь заходила о правах женщин, Мэри не спешила вставать рядом с теми, кто за них боролся. Суфражисткой не была. Женское избирательное право особенно не поддерживала.
Она никому ничего не была должна. Свою свободу взяла сама и прожила ее как умела.
Но в этой истории все равно царапает одно: себе она разрешила Африку, каноэ, крокодилов, гору Камерун, лекции, книги и научную работу. А когда речь заходила о свободе для других женщин, отходила в сторону.
Свобода, взятая только для себя, все равно остается свободой.
Мэри Кингсли полезла туда, где женщине ее круга полагалось максимум читать отчеты, а не самой садиться в каноэ. Анна Щетинина сделала похожий рывок в море: не романтическая прогулка, а настоящая мужская профессия, где надо держать штурвал и отвечать за людей.