В мае Глаша готовилась к сдаче весенних зачетов. И опять круговерть проблем закрутила.
Тетя Лена упала и сломала ногу. Она возила ее в больницу, бегала по аптекам. Теперь тетя Лена передвигалась с костылями. Благо, по хозяйству управлялась, а в магазин ей вызвалась ходить соседка. Еще у тети Лены была хорошая подруга, тоже выручала.
И только все наладилось с тетей Леной, как вдруг – история с Федей. "Прилетело" ему в пьяной драке по голове. Нет, он был абсолютно трезв. Увидел из окна, как выскочила из подъезда полупьяная соседка, за ней – муж. Они ругались, пихались, он не пускал ее, а она хотела уйти – назревала драка.
Эти пьяные грубости испугали всех, кроме Феди. Он полез заступаться за женщину, ну и...
Федя ударился затылком об асфальт. Приехала вызванная соседями милиция. Женщина вцепилась в мужа, целовала его и обнимала, милиционерам не отдала, встала грудью. Те плюнули и уехали.
Глаше звонила знакомая соседка Феди, которой она оставляла телефон регистратуры, жаловалась, что Федя ни в милицию, ни в больницу жаловаться не хочет.
Не уговорила и Глаша, осмотрела и обработала голову сама, поспрашивала о симптомах сотрясения, уложила в постель, приложила замороженное мясо.
– Еще раз прошу, может...
– Не-не, нормально всё у меня. Да и мужика подставлю.
– Так он же жену бил!
– Ну, бывает... Любовь у них. Вон она его как любит, чуть на милиционера не набросилась. Тигрица, прям..., – Федя лежал и рассуждал.
– Любит? Да разве... , – Глаша не находила слов, сидела над Федей, держала лед, – Федь, а что такое любовь по-твоему? А?
– Любовь-то? – посмотрел на нее, – Ну, не знаю. Вот я Шуру любил. Тебя люблю.
– Да я не про эту любовь, Федь. Я про другую – про любовь женщины и мужчины.
Федя думал не долго.
– Так она одинаковая, в общем-то. Ничего другого в ней и нет. Постель только, так это уж чего? Это природа скорей. А так-то, настоящая любовь, когда жалеешь, когда потерять страшно, когда все б отдал, чтоб заботиться о нем. Лишь бы было о ком... , – вздохнул.
Глаша задумалась. Даже не заметила, как потекло из пакета растаявшее мясо.
– Глашка, убери это! Течет же, едит твою... Говорю же, нормально все.
Глафира лед убрала, но вставать ему не разрешила.
– У тебя я останусь, Федь. Выходной у меня завтра. Так чего ты говоришь? Одинаковая?
Этим вечером она все никак не могла уснуть. То ль от храпа Феди, то ль от своих дум.
Села резко, взглянула за окно на светлое небо белой Ленинградской ночи.
Юрка! Столько лет он рядом с ней. И как страшно его потерять. Представила, закрыла глаза, и образовалась в душе черная дыра. А потом представила его рядом, и вдруг забилось сердце, что-то шевельнулось внизу живота, и томление чуть не вырвалось стоном.
Как бы страстно сейчас обняла она его. Ох! Как бы ...
В последнее время они мало писали, больше созванивались. Но звонки есть звонки, короткие, по делу, с ощущением присутствия третьих лиц. В общем, звонки были какие-то бездушные.
И Глаша решила написать Юре письмо. Написать все, как есть. О своих страхах и сомнениях, о том, что он – единственный, кто ей нужен. Написать о любви.
Стало вдруг так легко на сердце от этого решения, как будто рвалась она в тяжелые неподатливые ворота, рвалась-рвалась и вот они распахнулись.
Именно так, да так и должно быть: их детская дружба выкристаллизировалась в любовь – высшую свою форму.
И вся эта страсть и романтика – ерунда, по сравнению с тем, что чувствует она к нему. Господи, ну отчего она раньше это не поняла? Отчего? Прав был Поль – боялась она этого чувства, прятала его от себя.
Глафире хотелось тут же засесть за письмо, излить свои мысли на бумагу. Но где тут у Феди чистые тетради ... будить его не хотелось.
Она улеглась удобнее, отвернулась к стенке и начала это письмо сочинять. Мысленно черкала, меняла слова и фразы, выстраивала последовательность...
Надо, чтоб он понял. Понял все. Понял и простил.
***
Лишь к вечеру дня следующего вернулась она в общежитие. Весь день убиралась у Феди, готовила ему. Очень нужно было, чтоб Федор как можно дольше лежал. Сотрясение – это не шутка.
Решила, что за письмо Юре сядет вечером.
Только переступила порог общежития, передали, что звонил Александр вот только что. Она быстро набрала номер, с которого в последнее время звонил он. И удача – Саша оказался на месте.
– Глаха, ох! Где ты? Вчера звонил, сегодня... И в больницу. Сказали – выходная. Где бродишь? Уж не нашла ль жениха? – он, как всегда, шутил.
– Мой жених застал мамонтов живых. У Феди ночевала. Ох, Саш..., -- она кратко рассказала ему историю с Федей.
Саша Федю назвал героем.
– Глаха, а у меня новость: я, кажется, влюбился.
– Са-аш! – Глаша даже не ожидала, что так обрадуется, – Саш, и кто твоя избранница?
– Ты ее знаешь... Отгадай.
– Аня.
– Ну-у, – совсем по-детски расстроился Сашка, – С тобой не интересно. Танька проболталась?
– Нет, Сань, она молчала, как рыба. Она, наверное, решила, что у меня на тебя у самой виды.
– У тебя? А были?
– Бы-ыли! Еще какие. Подростковая любовь.
– Ну, это у всех бывает. Я тебя, от того, что женюсь, меньше любить все равно не стану. Даже не надейся.
– Так ты уж и жениться собрался? – Глаша смеялась, ей было очень хорошо сейчас. Она была счастлива за Сашку.
– А че тянуть? – он помолчал, а потом вдруг стал серьёзным, – Ты знаешь, Глафир, я к ним приехал туда. Ну, к Ане. С отцом дрова кололи, рыбу ловили ... И такое ощущение, что дома я, а это мой ... батя, – закончил с хрипотцой в голосе.
Серьезной стала и Глаша.
– Он сына очень ждал, вот и дождался. Я так рада за тебя, Саш, очень рада. Очень! – и опять перешла на веселый тон, – А как же дом?
– Будет у нас с тобой, Глаха, свой дом. Обязательно будет. В Кировской области куплю, там у них. Хорошо? Мой дом – твой дом всегда.
– Хорошо, Саш. Счастья вам с Аней!
– Погоди, Глаха, успеешь нажелать. Летом – свадьба.
***
***
Весь вечер Глафира писала письмо Юре. Не так-то легко это оказалось сделать. Она рвала листы, переписывала, просидела до ночи. А ночью проснулась, как от толчка, и поняла, что все не так, и надо опять переписать.
Но утром помчалась в институт сдавать зачет. Вернее, ставить его в зачетку автоматом. День закрутил. К обеду она уже дежурила в больнице.
Нина поправлялась, уже кормила свою красавицу. О Глафире знала.
– Надо же. А я так плохо помню Вас.
– Нин, а я помню. Ты такая измученная болезнью была, голодная постоянно, где уж тебе помнить.
– Мы все Вас в гости ждать будем. Очень. Вы только приезжайте. Места у нас удивительные!
– Приеду, Нин, обязательно приеду.
– И спасибо Вам за Глашеньку?
– Что? За Глашеньку? Так...
– Да. Мы так решили. Дочку Вашим именем назовем. Хорошее имя.
Глаша даже прослезилась.
А в обед позвали ее к телефону.
– Глашенька! – голос Елены Николаевны взволнованный, – Глашенька! Юра в госпитале!
– Что?
– Я сама ничего не поняла. Просто позвонили, сказали, что он в госпитале, но ничего не понятно. Связь прервалась.
– В каком?
– В морском. В Мурманске. Глаш, я ж ...как же я? Я же не могу.
– Теть Лен, я поеду. Полечу.
– Но тебя могут не пустить, Глаш. Ты ему никто.
– Я? Я его невеста.
Елена Николаевна помолчала.
– Ох, Глашенька. Я рада. Только б с Юрой там было все хорошо. Как ты думаешь, что с ним?
На этот вопрос Глафира ответить не могла. Положила трубку, сжала кулаки, глаза затуманились.
Нет, не время плакать! Она побежала к заведующей отделением. Благо, та оказалась на месте. Глафира так эмоционально объясняла, что заведующая взялась за трубку – Глашу сменили.
Нужно было в аэропорт, на самолет до Мурманска. А до вылета не так много времени. Она стрелой прилетела в общежитие, взяла деньги, документы, кое-что из одежды. Огляделась. Что еще? Что нужно?
Взгляд упал на самолетик "Глаша". Она схватила его, завернула в газету, положила в сумку. Зачем? И сама не поняла. Просто – талисман, просто – на самолете она полетит впервые в жизни, просто – чтоб с Юрой было все хорошо.
Через три часа она уже стояла в зале аэропорта, смотрела на выруливающие самолеты, и вспоминала, как Юра рассказывал о названии их профессии. Не сразу летчики стали летчиками. Их хотели назвать летунами и даже леталами.
Она отчетливо видела его улыбку перед собой, и даже вздрогнула рука – так хотелось дотронутся до его лица. Она обняла себя за локти, смотрела на циферблат часов, торопила время.
Как же хотела она скорей долететь до него, до своего любимого летчика! До своего Юрки.
Глафира затаила дыхание, когда самолет взлетал. Было так удивительно, что подобной железной птицей может управлять Юра. Нет, не Юрка – мальчишка, спрятавшийся в ящиках у гастронома, а Юра – летчик- профессионал.
Над Ленинградом плыли тучи. Струи воды бежали по иллюминатору, и все равно перед Глашей открылась потрясающая панорама: Исаакиевский собор, золотой шпиль Адмиралтейства, Петропавловская крепость и изгибы реки Невы.
Как же красив ее город! Как красив под дождем!
А потом дождь резко кончился, и они поплыли над снежным лесом облаков, там, где ярко светило солнце.
И в этот момент Глафира подумала о голубом шарике. Том самом – из песни. Он тоже прорвется сквозь дождевые облака и будет лететь под солнцем.
И вообще, Юра здесь, за облаками на своем лайнере ... Он обещал поймать его, если она упустит.
К концу полета Глафира уснула.
Довольно быстро в Мурманске нашла она госпиталь. Доехала до центра, пересела, и вот перед ней монументальное четырехэтажное здание.
И где тут искать Юру?
Но Глаша сориентировалась быстро. Нашла командно-пропускной пункт.
– Вы куда, девушка? – остановил ее усатый дежурный.
– Здесь лежит мой ... мой жених. Лейтенант Пахомов Юрий.
– Не положено. У нас только по разрешению лечащего врача посещения. И только для близких родственников. Невесты в перечень не входят.
– А я тоже врач. Мне б только узнать...
– Не положено! – отрубил военный, – Покиньте КПП.
– Покинуть? Ну, уж нет, – Глафира сбросила сумку на пол, – Я из Ленинграда прилетела. Ведите к главврачу!
– Да никуда мы Вас не поведем, девушка, – устало ответил усатый, – Приходите завтра с утра, может что и узнаете о своем женихе.
– Нет, – спокойно ответила она, – Я сегодня узнаю. Я сейчас позвоню с автомата в Министерство здравоохранения и...
– Звоните. Они к нам отношения не имеют. Пошлют Вас.
– Да? И далеко? Впрочем, спасибо за подсказку. Я думаю, что имею право узнать, что с близким мне человеком, – Глафира говорила твердо и уверенно, – Мать у него ногу сломала, приехать не может. Она сердце за ночь надорвет, ожидая моего звонка.
– Говорю же, не положено.
– Ах, не уточните? Значит пойду обивать порог штаба Северного флота. Как там называется ваш главный? Начальник медслужбы? Я там всех на ноги подыму. Я, ух, какая способная!
Она резко повернулась, пошла к выходу. Злость кипела внутри. Она действительно собиралась ехать искать штаб.
Ее догнал солдатик.
– Вас товарищ прапорщик зовет.
– Зовет? – она кипела, как чайник, но вернулась.
Он хмурился, но уточнил фамилию, имя, номер части. Куда-то звонил. Ее пригласили в комнату ожидания. Минут через десять он будет шагнул туда:
– Да все в порядке с Вашим женихом. Что за паника? Обычное воспаление легких. Лечат.
Видимо выражение лица Глафиры, слезы на ее глазах – произвели впечатление, он смягчился.
– Можете записку написать, но пустить не могу. В это отделение вообще не пускают, строгий там врач.
– Записку? – утерла глаза запястьем, – Так, записку ...
– Бумагу дать?
– Да, дайте, пожалуйста... , – напряжение ушло и она как-то растерялась.
С Юрой все хорошо. Это главное.
Солдатик принес бумагу и ручку, она наклонилась над столом.
Э-эх! Два дня сочиняла письмо и не взяла с собой. Самое главное и не взяла! А что можно черкнуть в записке? Разве напишешь все, что хочется выразить?
Разве напишешь?
Там в письме все было обдуманно. А сейчас – в голове сумбур.
Она скомкала листок, полезла в сумку. Достала самолетик с надписью "Глаша" на боку, перемотанный изолентой у хвоста.
Она посмотрела на него, и вдруг перед глазами побежали картины их с Юрой дружбы: ящики у гастронома и взгляд из них в высокое голубое небо, задачки на коленках и ее маленькие сапоги, остывший полупустой вагон трамвая вечером, и они – в нем, юркина смешная шапка и его десять копеек на кино, драка за сараями и она с доской... его тихие ожидания на скамейке во дворе, танцы у больницы, когда полетел Гагарин, вальс на Неве...
Она взяла самолетик и, черкая ручкой жирно, приписала к своему имени:
"Глаша + Юра = Л"
Вышла из комнаты ожидания, протянула самолет дежурному.
– Это передайте, – прапорщик взял, посмотрел непонимающе.
– А записку?
– Не надо. Только это передайте, – голос чуть дрогнул.
Дежурный пожал плечами.
– Как скажете.
Она уже выходила, он окликнул ее.
– Постойте, не положено, но... Окно вон там на третьем этаже. Во-он, крайнее у шестиэтажного выступа. Вы за забором его увидите. Если хотите...
– Хочу, спасибо, – кивнула Глафира.
– Передадим, подойдет он к окну, – он уже начал отдавать команды.
Глафира вышла за КПП, прошла по забору туда, куда указал прапорщик. Довольно долго ждала.
И тут ... тут в окне показался Юрий. Немного похудевший, погрустневший, в синей больничной пижаме. Он смотрел на нее нежно, с удивлением. Потом положил руку на лоб, закрыл глаза.
Она махала ему, улыбалась. Так хотелось что-то сказать, но как? Так хотелось, чтоб был он счастлив, чтоб не грустил. Хотелось сказать ему что-то ободряющее и нежное одновременно. Хотелось обнять.
Он поднял самолетик, посмотрел на надпись, прижал его к щеке.
И тут Глаша придумала. Придумала... Она начала танцевать, как он тогда под ее больничными окнами.
Сбросила на землю сумку, закружилась сначала в вальсе, а потом начала вспоминать русские "веревочки", "ковырялочки", припадания. Она скакала и кружилась под окнами госпиталя.
Юрий смотрел на нее, и уже улыбался во весь рот.
На нее смотрели и из других окон, кажется, смеялись, показывали пальцем прохожие, а она все танцевала, никого не замечая.
Даже капли дождя не заметила. Так и кружилась, облаченная в дождь.
Что ей дождь?
Глаша танцевала для своего единственного и любимого Юрки.
Для ее Юрки...
***
🌦️🌦️🌦️
Конец, друзья ...
Простимся с Глашей?
От чистого сердца благодарю всех за прочтение, за вашу неоценимую помощь донатами, за лайки, за то, что вы есть у меня, дорогие мои читатели! ❤️
Делитесь с друзьями ссылкой на начало повести, если она понравилась.
Добрых вам дождей, освежающих путь и предвещающих солнце, и хороших новых историй!