Соня родила мальчика. Глаша ездила к ней в гости всего раз. Соня жила с мужем и его родителями.
Частный дом, покрытый асфальтом двор. Подруга встретила ее приветливо, но все равно у Глаши остался некий осадок. Соня как бы подчеркивала свое счастье, а Глаша поняла, что подруга ее, по сути, несчастна.
Техникум она не закончила, помешало замужество, беременность. Она излишне расхваливала мужа, сюсюкала и по-птичьи щебетала с сынишкой, лебезила перед свекровью.
А когда вернулся муж, то лишь буркнул ей что-то грубое и скрылся за дверью.
– Устает он, – пояснила Соня, но в глазах ее лежала тоска.
Глаша распрощалась как можно веселее, чтоб Соню уверить – ей все понравилось. Ехала обратно и размышляла о любви. Есть ли она в этой семье?
А через несколько дней в больницу во время ее дежурства, позвонил Поль.
– Привет, Глашка. Встретиться бы.
– Привет. А что случилось?
С Полем в последнее время общались мало, работали в разных концах Ленинграда. Он уже давно снимал квартиру, а Глафира, как и прежде, жила в комнате общежития.
Правда, Тани тут уже не было, она переехала к Мише. Очень удивительно, но Миша уже имел собственную отдельную квартиру в Ленинграде. Они так и не поженились, но работали в одной больнице.
Татьяна выбрала терапию, проходила ординатуру, Миша – хирург. Замечательные отношения, но ...
– Тань, вы когда поженитесь?
– Успеем. Делов-то, в ЗАГС зайти, – отмахивалась она.
– Глупая. Это из-за Ани? Так она может никогда не выйдет, так что?
– Выйдет когда-нибудь. И мы успеем. Я, понимаешь, и беременеть пока не хочу. Ну и... Глаш, а давай ты мне спираль установишь. Че-то толстею я от этих гормонов, хоть и венгерские. Нам их Поль достает.
– Я... я тебе установлю! – свела брови Глафира, привстала..., – Я те... , – она схватила Танюху за грудки, тряхнула, – Не вздумай!
Внутриматочные спирали вообще не рекомендовались нерожавшим женщинам. Это рискованно для будущих беременностей.
Таня вытаращила глаза, не ожидала такого от подруги.
– Глаш, Глаш, ты чего? Чего ты, Господи? Да ладно, я так, просто размышляю.
Но Глафира еще несколько секунд держала ее за грудки, приходила в себя. Потом расслабилась, отпустила, медленно села.
– Глаш, тебе б отдохнуть, – сочувственно сказала Татьяна.
А у Глафиры перед глазами – женщины, мечтающие о беременности, но лишенные такой возможности. Допустить подобное с Танюхой она не могла. И мама... Ее мама тоже хотела ребенка.
А еще Оля Игнатьева, подруга детства.
Они мало общались. Оля закончила педагогический, вышла замуж, а потом сама нашла ее. Приехала к Глаше в общежитие.
Пили чай, болтали. У Оли случилась внематочная через пару месяцев после первой брачной ночи. Ей удалили один яичник. И вот уж полгода, как мечтают они с мужем о беременности.
– Глаш, а я к тебе не просто так, может посоветуешь чего? Ты же гинеколог.
Глафира вздохнула.
– Ординатор начинающий. А тебя настоящие врачи ведут.
– Ведут, – вздохнула Ольга, – Да только толку нет пока. Я уж и в церковь...
– Полгода – это не срок, Оль. Не расстраивайся.
Но Глаша помогла. Записала Ольгу на консультацию к ним. Теперь лечение Оли держала на контроле. Ольге назначили проверку проходимости маточных трубы – болючая процедура. Глаша была рядом.
А теперь вот Танька взбесила своими глупыми придумками!
– Тань, я тебе, как врачу, сейчас все расскажу. Один раз расскажу. Хочешь всю жизнь потом локти грызть и по церквам молиться, как мои пациентки? А ведь они тоже комсомолками были. А вот... Знаешь, на все готовы. Только увы... Ребенок – он Богом дается, понимаешь? Тебе потом ни один врач не поможет, если Бога прогневишь.
– Да ладно, чего это ты? – моргала Татьяна, – Поняла уж я.
С Полем встретились. Странная это была встреча. Лил дождь, по высоким стеклам кафе на Невском бежали ручьи. И Поль был совсем другим.
Он позвал проститься. Уезжал Поль работать в Алжир по государственному контракту через Министерство. На три года уезжал, временно. Но был почему-то грустен, прощался, как навсегда.
– Ты навсегда останешься моим другом, Глашка. И если будет плохо, обращайся.
– Куда обращаться, в Алжир? Боюсь, что тебе там будет хуже, чем нам тут.
– Да я так, на будущее, – водил он ложкой по ажурной салфетке.
– Поль, ты один едешь или с ней? – она имела в виду ту аспирантку.
– Один. Она к мужу вернулась.
– Ты потому такой грустный?
Поль пожимал плечами.
– Ты, Глаш, не пропадешь. Я вот тогда в общаге тебя первый раз как увидел, сразу понял, что быть тебе хорошим врачом. Ты создана, чтоб быть советским врачом. Понимаешь? Тебя сама жизнь такую создала.
– А ты? – что-то в словах Поля ей не нравилось, звучала какая-то боль, – Ты советский хирург, и в Алжире будешь советским хирургом. Это просто командировка.
Поль кивал.
Они бежали по лужам под дождем, оба – без зонтов. У Глаши прилипло платье к коленям, на остановке они отдирали его. Его троллейбус подошел первым. И тут Глаша интуитивно вдруг почувствовала, что расстаются они очень надолго. Посмотрела ему в глаза:
– Поль, Поль! – схватила его за мокрую рубаху, – Ты ведь не вернешься, да? – и сама испугалась этого странного невероятного своего вопроса.
– Когда-нибудь вернусь. Но это уж не зависит от моего желания, Глаш.
Он прыгнул на ступень троллейбуса, послал ей прощальный поцелуй и улыбнулся печально.
Через три года Мишка получит письмо из Америки. Письмо от Поля. Оно дойдет совсем не почтой, его передадут через иностранных туристов.
Поль, активист, комсомольский лидер, подающий надежды хирург эмигрировал в США, потеряв советское гражданство. Туда же уехала и его мама. Что послужило тому причиной они так и не узнают никогда.
Друзья увидятся уже седеющими лишь в 2002-м году.
Паоло Марини удастся преодолеть все трудности, успешно сдать американские экзамены, подтвердить свой статус хирурга и построить прекрасную карьеру в США.
Поль приедет с внуком, не говорящем на русском. Он будет показывать внуку Ленинград, ставший Санкт-Петербургом, мечтать, чтоб внук поступил в Санкт-Петербургский медицинский университет.
Преуспевающий американский хирург будет утверждать, что это лучший медицинский вуз мира.
***
***
Пациентке Остаповой назначили кесарево сечение. Глаша всегда была рядом с ней, поддерживала.
– Нин, а ну-ка веселей! Ты чего опять?
– Там Витя с мамой приехали, а их не пустили.
– И правильно сделали. Правила такие. Инфекции и все такое. Да и некогда уже.
– А Вы потом спуститесь к ним, пожалуйста. Ладно?
– Конечно, но только после...
А операция началась тяжело. Давление пациентки падало, анестезиолог Иван Романович бил тревогу. Они спешили. Еле остановили непредвиденное внутреннее кровотечение, давление упало на критические точки.
Нелли Степановна побледнела, ей то и дело утирали пот. Глаша держалась твердо.
– Давайте я, – видя неважнецкое состояние доктора, предложила.
Она сама извлекла плод, довольно ловко. Но новорожденная девочка не дышала, была вялой. Это из-за обилия седативных ее маме.
Глаша шила, старательно и быстро, косилась на ребенка, которого приводила в чувства врач.
Ну...ну...дыши же! И когда девочка завякала, выдохнула.
Но состояние оперируемой все ухудшалось, хоть операция практически подошла к концу. Надо было переливать кровь. Медсестра уже побежала в лабораторию.
– Моя подойдет. Тоже первая отрицательная. Я здорова, – закатывала уже рукав Глафира.
Нелли Степановна покосилась на нее и кивнула анестезиологу. Ждать было опасно.
Она лежала на кушетке и не спускала глаз с Иван Романыча. Только глаза ... только глаза и складка меж бровей. Остальное спрятано под маской. Она могла судить только по этим глазам, аппаратов она не видела.
Кровь ее заполнила трубки, текла к больной. А Глаша молилась этой крови, потому что никто и никогда не учил ее молиться Богу.
"Ну, кровушка, кровушка, помоги!"
Чуть закружилась голова, она прикрыла глаза, а потом опять взглянула на анестезиолога. Он мельком, всего на секунду, опустил глаза на нее, и все стало ясно: из глаз доктора ушла тревога.
Глафира выдохнула и закрыла глаза.
Они успели.
Потом ее поили сладким чаем, пичкали съестным в ординаторской. Настроение было еще тревожным, но каким-то радостно-плаксивым. Это, наверное, от забора крови. Ее поблагодарила Нелли Степановна, а Иван Романыч сказал, что у нее легкая рука. Она была по-ребячьи довольна этим похвалам, но отчего-то хотелось плакать.
Она вгрызалась в эту область медицины. Ей было важно уметь и понимать все действия. А сейчас, во время операции, и она почувствовала свою беспомощность. В библиотеке она просиживала вечера, вчитываясь в медицинские издания. Вот и сейчас обдумывала операцию.
Потом вскочила – вспомнила про просьбу пациентки. Представила застылых от страха родственников в вестибюле. Она же сказала медсестрам, что сообщит им о новорожденной сама. Быстро сняла халат, повесила в шкаф. Хотелось проветриться, выйти потом в больничный двор.
Она спросила у регистратора про ожидающих вестей об Остаповой. Регистратор отправила ее на улицу.
Глаша вышла, огляделась. Вон мужчина машет в окно жене, изображает, как качает ребенка. А вон целая семья. Цветы ... Уже встречают маму с дитем.
Глаша пошла по аллее. Там на скамье сидела, наклонившись вперед, пожилая женщина в красном платке. Рядом прохаживался небольшого роста парень в черном пиджаке и кирзовых сапогах.
Глаша шла быстро. Смотрела на женщину. Вот она повернула лицо, с тоской в глазах посмотрела на больничные окна. И Глаша резко остановилась.
Она не сразу вспомнила, но нити памяти быстро собрали разрозненную мозаику. Детство. Больница! Тетя Вера! Она звала ее к себе, кажется ... Детдомовская почти лысая худенькая девочка Нина ...
Неужели? Нет. Таких совпадений не бывает ...
Но все же случилось – факт.
Да, Нина Остапова именно та девочка, которую тогда из больницы, где лечилась Глаша, забрала тетя Вера. Женщина изменилась, состарилась, но это определенно была она.
А в красивой темноволосой, слегка отекшей беременной своей пациентке Глафира ни за что б не признала остриженную худую Нину из ее детства.
– Ты если не доешь, мне отдай. Ладно? – вспомнилась ей Ниночка-ниточка.
И она ее сегодня оперировала. Это была та самая Нина!
Да и тетя Вера никак не могла узнать во взрослой девушке-враче ту маленькую бойкую, мешающую процедурной сестре, девочку из детской палаты.
– Вы к Нине Остаповой?
– Как она? – мать подскочила, подошли оба к Глаше.
– Все хорошо. Поздравляю с дочкой, с внучкой. Два четыреста, хорошая девочка для такой сложной беременности. А Нина еще в реанимации. К ней нельзя.
Мать заплакала, прижимая кончик платка ко рту, муж вздохнул глубоко.
– Все будет хорошо. Не волнуйтесь.
– А Ниночка? Ниночка-то как перенесла? – спросила мать.
– Стойко. У Вас замечательная дочь!
– Да? – мать еще не отошла от волнения, даже этим словам не слишкоом обрадовалась.
– А когда к ней пустят? – спросил муж Нины.
– Боюсь, не скоро. Поезжайте домой, отдыхайте. Она пойдет теперь на поправку. А я... я буду рядом, теть Вер ..., – та дернула головой, – Да, теть Вер. Рядом буду, как тогда.
Женщина всматривалась ей в лицо, но никак не могла узнать.
– Из нашенских ты что ль? Из Моровинских? – спрашивала и сама себе отвечала, – Да нет, не из наших, вродь.
Глаша улыбалась, молчала. Не ее это тайна – тайна удочерения. Знает ли Витя? А вдруг нет. Но тетя Вера никак не могла ее узнать. И чтоб не выдать, Глаша начала подсказывать издалека.
– Я уже тогда интересовалась медициной, мешала медсестрам своим любопытством. А Вы... Вы в свое Моровино меня звали. Ну, вспомнили?
Тетя Вера открыла рот, распахнула заплаканные глаза, набрала воздуха.
– Глаша! Глаша! – она положила ладонь на грудь, – Вить! Вить! Так ведь это ...это...., – она хватала воздух, захлебываясь от волнения, – Это та самая девочка, что к Нине меня в больнице привела. Та самая! Господи! Какая... какая...
– Правда? Ого! Вот это встреча, – удивлялся Витя, – Так значит Нина в надежных руках, мам. Ну вот, а мы так боялись. А ведь нечего было бояться, – он протянул обе руки, тряс Глафиру за руку, – Ой, а что это у Вас? – увидел пластырь и вату на сгибе локтя, перестал трясти ее руку.
– Это? А это ..., – хотела что-нибудь соврать, и вдруг сказала правду, – А это мы с вашей Ниной теперь кровные сестры. И...и...
Сколько им внушали в институте: концентрация болезней, человеческих несчастий на пути врача – невозможная для человека сострадающего. Сострадающие не выдержат, уйдут. Врач должен быть внимательным, четко делать свою работу, но нельзя поддаваться жалости и слабости.
А Глаша не сдержалась. Это ж тетя Вера... Да и операция сложная, нервы сдали. Она села на скамью и разревелась у матери пациентки на плече. Сама себя ругала, но поделать ничего не могла.
Врач называется!
– Надо же! Вот надо же! – гладила ее и бормотала тетя Вера, – Опять судьба свела. А я ведь за тебя молилася. Думаю, как она, сиротинушка? Как в церковь ни пойду, всё и за тебя тоже помолюся. Думаю, может и помогут мои молитвы-то. Видать, помогли ...
***
Пожалуйста, подпишитесь на канал Рассеянный хореограф🙏, чтоб не потерять окончание повести...