Запах валерьянки въелся в обои, пропитал тяжелые шторы и казалось, навсегда повис в воздухе этой полупустой, мрачной квартиры. Вера сидела на холодном полу, прислонившись спиной к батарее. И тишина давила на плечи так сильно, что трудно было сделать даже неглубокий вдох. Да, прошло ровно девять дней. Девять долгих, черных дней с того момента, как их мир рухнул.
Скоротечная болезнь забрала малыша за три дня. Илюше было всего четыре года. Врачи суетились, разводили руками, произносили какие-то сложные термины, но итог остался одним — кроватка у окна опустела навсегда. Как же так? Эту фразу Вера мысленно повторяла тысячи раз, уставившись в одну точку на выцветшем ковре. Ей было ровно тридцать лет, но сейчас, в своем темном свитере, с бледным лицом и впалыми щеками, она казалась древней старухой, потерявшей всякий смысл существования.
А за стеной что-то происходило. До слуха Веры вдруг донесся назойливый, резкий звук. И этот звук заставил ее приоткрыть глаза. Скрип дверец старого шкафа в коридоре. Потом глухой стук, шуршание вещей, торопливые шаги. Вадим, ее муж, почему-то слишком активно двигался для человека, который должен был разделять с ней этот траурный вечер.
Вера тяжело оперлась руками о пол. Поднялась, чувствуя, как затекли ноги. И медленно, словно во сне, вышла из детской в тускло освещенный коридор.
То, что она увидела, заставило ее замереть на пороге. На полу, разинув свою огромную пластиковую пасть, лежала огромная клетчатая дорожная сумка-баул. Такие сумки сейчас таскали на рынки челноки, набивая их китайским ширпотребом. А Вадим, не замечая жены, торопливо запихивал внутрь свои вещи. Полетели джинсы, рубашки, дорогой импортный одеколон. Муж был одет в свою любимую черную кожаную куртку, его бегающий взгляд скользил по полкам.
И тут Вера заметила самое главное. В руках Вадима мелькнул пухлый почтовый конверт. Муж воровато оглянулся на дверь кухни, затем быстро сунул его во внутренний карман своей куртки.
В этом конверте лежали доллары. Все их сбережения, которые они копили несколько лет, отказывая себе в новой одежде и нормальной еде. Они мечтали о расширении жилплощади, хотели купить квартиру побольше, чтобы у Илюши была светлая комната. А теперь Вадим прятал эти деньги на своей груди.
– Что ты делаешь? – тихо спросила Вера. Голос сел, прозвучал хрипло, словно издалека.
Вадим вздрогнул. Резко обернулся, чуть не уронив с полки стопку полотенец. На его лице на секунду мелькнул испуг, который тут же сменился глухим, циничным раздражением. Тридцатипятилетний, ухоженный, он смотрелся в этом коридоре горя чужеродным элементом.
– То, что давно пора было сделать. – Вадим застегнул молнию на куртке, словно отгораживаясь от нее броней. – Я ухожу, Вера.
– Куда? Сегодня девять дней... У нас же горе, Вадим.
– У тебя горе. – Он бросил в баул последнюю пару обуви и с силой дернул собачку молнии. – А я не могу здесь больше находиться. Тут пахнет склепом. Понимаешь? Склепом и лекарствами! Я задыхаюсь в этой квартире. Ты превратилась в тень, с тобой невозможно ни говорить, ни находиться рядом. Ты постоянно молчишь или плачешь.
– Наш сын... – Вера прижала руку к груди, там сидела тяжелая, жгучая боль. – Как ты можешь такое говорить?
– Да, наш сын! И его больше нет! – сорвался на крик Вадим. – А я есть! И я хочу жить, Вера! Хочу возвращаться туда, где нормально пахнет, где меня ждут. А Оля... она молодая, она смеется. Рядом с ней я чувствую, что живой.
Что тут скажешь. Имя чужой женщины прозвучало в тесном коридоре как выстрел. Вера прислонилась плечом к косяку, чувствуя, как комната начинает медленно плыть перед глазами. Оля. Какая-то Оля. Значит, пока она сидела у кроватки больного ребенка, пока слушала страшные слова врачей, у него была та, которая смеялась.
– Как давно? – только и смогла выдавить из себя Вера.
– Год. Какая теперь разница? – Вадим подхватил тяжелый баул за ручки. – Я уезжаю. Не ищи меня. Квартиру оставляю тебе, живи тут сама со своими воспоминаниями.
Вера посмотрела на его куртку. Туда, где лежал пухлый конверт. Осознание его предательства было настолько чудовищным, что мозг отказывался это воспринимать. Он не просто уходил к любовнице в самый черный день ее жизни. Он уносил всё.
– Вадим, подожди, – Вера шагнула вперед, преграждая ему путь к входной двери. – Деньги. Оставь хотя бы часть. Половину. Ты же знаешь, я взяла в долг у соседей на похороны. Мне не на что даже купить еды. У меня ни копейки нет.
Но Вадим посмотрел на нее холодно, сверху вниз. В его глазах не было ни капли жалости. Только раздражение эгоиста, которого задерживают на пути к его комфорту.
– Тебе сейчас еда не нужна, ты всё равно ничего не ешь. Отдашь долги с зарплаты. А мне эти деньги нужнее. Нам с Олей надо строить новую жизнь с чистого листа. Съемная квартира, мебель... Сама понимаешь, времена сейчас тяжелые, цены растут каждый день.
– Ты забираешь деньги, которые мы копили для Илюши? – Вера не узнала свой голос. В нем прорезалась звенящая, холодная ненависть.
– Илюше они больше не понадобятся. А я имею на них право, я тоже работал. Дай пройти.
– Нет! – Вера вцепилась слабыми пальцами в рукав его кожаной куртки. – Оставь конверт! Ты не смеешь! Как же так, Вадим? Ты же его отец!
– Отцепись! – Вадим грубо рванул руку на себя.
Обессиленная горем и голодом Вера не удержалась на ногах. Она тяжело осела на пол, больно ударившись коленом о деревянный плинтус. А Вадим даже не подал ей руки. Он просто перешагнул через свою жену, сидящую на полу в пустом коридоре.
Звякнула щеколда. Скрипнула входная дверь.
– Прощай, Вера. Не поминай лихом. – Бросил он напоследок.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. И наступила абсолютная пустота.
Вера осталась сидеть на полу. Она не кричала. Не билась в истерике. Внутри нее словно оборвалась последняя струна, связывающая ее с этим миром, с прошлым, с человеческими чувствами. Она медленно поднялась. Колено саднило, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с тем огромным, выжигающим чувством несправедливости, которое сейчас заполняло ее до краев.
Она вернулась в детскую. Подошла к пустой кроватке. Над ней висела остановившаяся заводная музыкальная карусель. Разноцветные пластиковые лошадки замерли в воздухе, покрываясь первым слоем пыли. Вера протянула дрожащую руку и коснулась одной из них.
Слезы полились по ее впалым щекам. Это были горькие, обжигающие слезы. В эту ночь Вера выплакивала их в последний раз в своей жизни. Она стояла в темной комнате, и в ее душе рождалась клятва.
Никакой слабости. Никаких слез. Никакой жалости к себе. Она выживет назло ему, назло судьбе. Она станет сильной, найдет способ расплатиться с долгами и подняться на ноги. Но больше никогда, ни один человек не причинит ей такой боли. Ни один мужчина не предаст ее. Потому что с этой минуты она больше никогда не позволит себе любить.
Ее сердце с громким, невидимым щелчком закрылось на тяжелый замок.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.