Весенний ветер трепал русые волосы Лены, путая их и бросая ей в лицо. И майское утро тысяча девятьсот семьдесят девятого года выдалось зябким, с низкими серыми облаками, нависшими прямо над крышами провинциального городка. На перроне железнодорожного вокзала пахло сгоревшим углем, мазутом и дешевым табаком. А еще — горькой, щемящей тревогой разлуки.
— Ленка, ну ты чего, не реви, — Сережа неловко притянул ее к себе. Его привычная густая шевелюра исчезла, уступив место короткой призывной стрижке, отчего уши казались трогательно оттопыренными. — Два года всего. Пролетят — не заметишь.
Лена уткнулась носом в жесткое сукно его куртки. И как тут не реветь, когда внутри все переворачивается от страха за него, от предстоящей пустоты. Она сжала тонкими запястьями его плечи, словно пытаясь удержать на этом пропахшем дымом перроне.
— Я ждать буду, Сереженька. Каждый день письмо писать буду, честное слово, — шептала она, глотая соленые капли.
— Вернусь, и сразу в ЗАГС пойдем. Слышишь? Любить тебя буду вечно, — Сережа говорил быстро, уверенно, как умел только он.
Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял Миша. Сутуловатый, в неизменных очках с толстыми стеклами, из-за которых его глаза казались неестественно большими. В армию его не взяли по зрению, забраковали еще на первой комиссии. И сейчас он смотрел на друга с легкой завистью, а на Лену — с затаенной, глубоко спрятанной нежностью.
— Мих, ты это... — Сережа протянул руку другу. — Приглядывай за Ленкой, чтобы никто не обидел. Головой отвечаешь.
— Не переживай, брат. Пригляжу, — коротко кивнул Миша, поправляя сползающие на нос очки.
Внезапно над перроном хрипло прокашлялся старый репродуктор. И грянул марш «Прощание славянки». Эти звуки ударили по нервам, заглушая голоса, плач матерей и выкрики команд. Сережа подхватил свой тощий вещмешок, торопливо поцеловал Лену в мокрые щеки и бросился к зеленому вагону. Поезд дернулся, лязгнул буферами и медленно пополз прочь, увозя первую, самую сильную любовь Лены в неизвестность.
Первые полгода жизнь Лены измерялась расстоянием от подъезда до перекрестка Садовой улицы. Там, на кирпичной стене почтового отделения, висел выцветший синий почтовый ящик. И Лена бегала к нему каждый день. Письма от Сережи приходили часто. Тонкие конверты, украшенные штампами полевой почты, пахли чужой, казенной жизнью, гуталином и казармой.
Он писал о нарядах, о строгом старшине, о том, как скучает по ее улыбке. Лена читала эти строчки запоем, запершись в своей маленькой уютной комнате. Бережно доставала из шкафа флакончик духов «Красная Москва» — его подарок на прошедшее Восьмое марта — и вдыхала тяжелый, сладковатый аромат. Казалось, Сережа где-то рядом, стоит только протянуть руку.
Она отвечала ему подробными, исписанными мелким почерком листами. Рассказывала о погоде, о том, как устроилась работать на местную швейную фабрику, о том, что Миша, как и обещал, заходит проведать. Миша действительно заходил. То кран на кухне починит, который протекал уже полгода, то табуретку расшатанную склеит. Делал все молча, основательно, отказывался от чая и уходил, не задерживаясь.
А в декабре письма прекратились.
Сначала Лена убеждала себя, что виновата почта. Зима выдалась снежной, поезда задерживались, дороги переметало. Она продолжала писать каждый день, опуская пухлые конверты в синий ящик. Но прошел месяц. Потом второй. Штампы полевой почты больше не появлялись в ее почтовом ящике.
Зимние вечера стали невыносимо длинными. Лена сидела на кухне, обхватив плечи руками, и смотрела в темное окно. На столе крутились бобины старенького кассетного магнитофона «Весна». Пленку иногда зажевывало, звук плыл, но Лена снова и снова ставила одни и те же лирические песни, позволяя тягучей грусти заполнять квартиру. Она плакала тихо, чтобы не разбудить маму, утирая лицо кухонным полотенцем.
Весной по городку поползли слухи. Провинция не терпит тайн, здесь всё на виду, и любая новость разносится со скоростью степного пожара. Соседки, встречая Лену у подъезда, прятали глаза и замолкали.
— Говорят, Серега Буртасов там, по месту службы, зазнобу себе нашел, — шептались бабки на лавочке.
— Да нет, по контракту он остаться решил, прапорщиком. Какая ему теперь Ленка? Выросла птичка.
Лена не верила. Не хотела верить. Да, так не бывает, чтобы человек, клявшийся в вечной любви на перроне под марш славянки, просто исчез, не сказав ни слова. Она ждала дембеля.
Прошло полтора года. Наступил май тысяча девятьсот восьмидесятого.
Срок Сережиной службы истек, в городок вернулись ребята из его призыва. А он не приехал. И не написал ни единой строчки. Лена сломалась. Хрупкая надежда, державшая ее на плаву все эти месяцы, рассыпалась в прах. Она ходила на работу как тень, похудела, под глазами залегли глубокие тени.
Всё это время рядом находился Миша. Он не лез в душу с расспросами, не утешал пустыми словами. Просто был рядом. Осенью он приехал на стареньком велосипеде и без лишних разговоров помог маме Лены выкопать картошку на сыром, стылом огороде. Он чистил ботинки от налипшей грязи, тяжело дышал, а Лена смотрела на него из окна дачного домика и чувствовала глухую, болезненную благодарность.
И однажды вечером ее прорвало.
На улице хлестал косой осенний дождь. Лена сидела за кухонным столом, перед ней лежала их совместная с Сережей фотография. Счастливые, молодые, за день до его проводов. Внезапная, острая обида захлестнула ее с головой. Обида за потраченные слезы, за пустые ожидания у синего почтового ящика, за насмешливые взгляды соседок.
Она схватила фотографию и с силой разорвала ее пополам. Звук рвущейся фотобумаги показался оглушительным.
— Он предал меня! — голос Лены сорвался на крик. Она бросила обрывки на пол. — Забыл! Вычеркнул, как будто меня и не было! За что, Миша? Что я ему сделала?
Миша сидел напротив. Он медленно снял очки с толстыми стеклами, протер их краем клетчатой рубашки и так же медленно водрузил на переносицу. В его глазах не было жалости — только спокойная, тяжелая уверенность. Он встал, обошел стол и твердо взял Лену за холодные, дрожащие руки.
— Я никогда тебя не предам, Леночка, — тихо, но очень отчетливо произнес он. — Ни при каких обстоятельствах. Выходи за меня.
Лена замерла. В кухне было слышно только, как тяжелые капли дождя барабанят по жестяному карнизу, да как мерно капает вода из того самого крана, который Миша чинил в прошлом году. Она смотрела в его лицо и понимала страшную, но честную вещь: она не любит его той сумасшедшей, слепой любовью, которой любила Сережу. Но в этих руках, держащих ее сейчас, в этих неуклюжих очках и немногословности она чувствовала каменную стену. Защиту от боли.
От горькой женской обиды на предателя и от огромной, всепоглощающей благодарности к этому человеку, Лена опустила голову и еле слышно выдохнула:
— Я согласна.
В ноябре они сыграли скромную свадьбу. Без пышного платья и кортежа из «Волг» с куклами на капоте. Просто расписались в районном ЗАГСе, посидели дома с родителями и парой родственников.
В тот же вечер, убирая со стола праздничную посуду, Лена остановилась посреди комнаты. Она твердо решила для себя, что прошлая жизнь закончена.
— Миша, — сказала она, не оборачиваясь к мужу. — Я прошу тебя об одном. Чтобы имя Сережи в этом доме больше никогда не звучало. Никогда.
Миша подошел сзади, осторожно положил руки на ее худые плечи и кивнул. Да, так и было решено. Прошлое осталось там, на перроне, под звуки старого репродуктора. Началась новая жизнь.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.