А в феврале заболела Юркина мама. И опять эта же больница, опять поездки. Глаша как-то срасталась с больничными стенами, уже знала врачей в лицо.
Тете Лене удалили желчный. Она долго отходила от общего эфирного наркоза, начались осложнения, реабилитация затянулась.
Первые, самые сложные дни упали на плечи Глаши. А потом узнали об операции на работе, и приехала тетя Зина – подруга Елены. Стало легче.
– Ну, быть тебе медиком! – шутили местные уже знакомые медсестры, – Поступай в наш мед.
– Я в институт хочу.
– Оо! Лучше не рискуй. Туда не поступишь, если блата нет. Есть там знакомые? Может у родителей?
– Нет. И родителей нет. Но я попробую.
А попробовать нужно было сначала получить школьную медаль. Глаша была одной из четверых претендентов. И если получится, в медицинский можно пройти одним экзаменом. Только нужно было сдать его исключительно на "пять". Химию сдать на "пять" не легко. Если не сдашь на отлично, то сдавать придется все четыре экзамена. А там – льготы работающим, отслужившим и прочее...прочее...
Льготы сиротам не полагались. Поэтому медаль – это шанс.
В начале марта на Ленинград упала внезапная оттепель, и он словно бы вздохнул, устав от трёх недель затяжных морозов. Нева разломила лед, он сероватыми глыбами плыл по ее течению и с треском крошился об опоры мостов.
Весна эта у девчонок была суматошной. Говорили только об экзаменах, о поступлениях, о планах. Все как с ума сошли. Глаше уже казалось, что эта медаль больше нужна учителям, чем ей.
1967-й – год 50-летия Великого Октября. И даже это играло роль: план по медалистам тоже существовал.
В марте нашел ее Садым – татарчонок.
– Привет, Федотова!
Глаша его не узнала. Темные очки, волосы – каре, светло-коричневая фирмовая куртка, джинсы, модная сумка на плече.
– Привет! Ооо! Садым?
– Он самый. Не узнала? Богатым буду, – снял очки.
– Ого. А ты чего в очках? Зрение?
– Глупая. Фирма́ это. Ты как живешь?
Они прогуливались по аллее, болтали. Глаша спросила о семье, о матери.
– Нормалек. Только не понимает она многого в современной жизни. Честная уж очень. Сейчас жить можно. Я зарабатываю.
– Да я вижу. Выглядишь, прям... На заводе? – спросила, уже понимая, что не очень Садым похож на работягу.
– Еще чё..., – он сплюнул, – За копье это колготиться? Я знаешь какую "капусту" делаю? Один раз за вечер сто рублей поднял.
– Садым, ты фарцуешь что ли? – догадалась Глаша.
О ремесле фарцовки не знать было невозможно. Это фарцовщики открыли окно в соблазнительный мир материального благополучия. Фарцовка пробралась везде, ею занимались уже практически все слои населения.
Дефицитный товар в Союз везли моряки загранплавания и стюардессы, военнослужащие зарубежных контингентов, спортсмены и артисты, партийные чиновники и простые люди, в общем, все, у кого была такая возможность.
Джинсы, одежда, значки, иностранные книги, зарубежная музыка, сувениры, мелочи, сигареты, алкоголь, техника – все стало предметом тайных перепродаж.
– Садым, ты фарцуешь что ли?
– Ага, и не каким-то там "самостроком". У меня – фирма́.
– Это ж незаконно!
Он только фыркнул.
– Слушай, я че и пришел. Заработать хочешь? У вас тут раздолье. Я те бесплатно товар приволоку: джинсы, платья для девок, пусера, белье, шузы. Ну, так, по мелочи. А потом могу и электронику. Знаешь, как поднимешься? Тебе ж нужны деньги. Ты таких денег и не видела! – он опять надел очки, говорил немного свысока.
– Ты с ума сошел! – Глаша даже остановилась, – Мы тут все, как на ладони.
– Ну, не хочешь товар брать, девок веди на квартиру.
– Куда?
– На квартиру, где товар хранится. Они покупают – десять процентов твои.
– Не-е... Не поведу. Не нравится мне это.
Но он уже достал записку, сунул ей в карман пальто.
– Ты подумай, Глашка. Я не тороплю. Че, так и будешь в этом барахле жить? – он кивнул в сторону общаги, – Ты ж красивая, – взглянул оценивающе, – А оделась бы, так вааще...
– Переживу. Слушай, а пластинки Элвиса Пресли у вас тоже есть?
– Есть. Но не про твою честь, Федотова. Знаешь, сколько за них просят? Но перезапись могу и подешевле достать. Надо?
Глаша хлопала глазами, загорелась – так хотелось! Ох, как же хотелось! Да и деньги у нее были, откладывала понемногу. Но встряхнулась – до этого ли сейчас?
– Нет. Денег нет.
– Ладно, думай. Надумаешь, там телефон есть. Звони вечером. Зря ты все-таки... От таких предложений не отказываются.
Он уже уходил, когда Глаша окликнула:
– Садым, а сестричка твоя уже в каком классе?
Он обернулся.
– Я не знаю. Они домой вернулись, в Альметьевск. Я туда им денег шлю.
***
В этот последний учебный год даже собрания были только по успеваемости, от всех нагрузок их освободили, словно они уже были чужие в своем интернате.
Глафира шла на золотую медаль «За отличные успехи и примерное поведение». Сейчас, весной, эта "погоня за медалью" начала ее раздражать.
Ещё они говорили о платьях на выпускной. Темно-синее платье Глаше шила Татьяна. Правда, теперь приходилось ездить к ней ещё дальше. Татьяна получила квартиру в старом фонде в двухэтажном доме в пригороде Ленинграда.
Глаша решила, что платье ее будет строгим – в нем она будет ходить и при поступлении в медицинский. Убивала двух зайцев.
А у Соньки – беда. Полгода она это платье рисовала, меняла придумки, добавляла детали. Пока шила в ателье, восторгалась, а пришла в общежитие с готовым и вдруг разревелась – платье ей не нравилось.
Ещё и девчонки подлили масла в огонь: попросили примерить, чтоб успокоить, а сами лишь переглянулись и промычали что-то нечленораздельное.
Платье было желто-белым, солнцем, в талию, с воротом-стойкой и неисчислимым количеством оборок и рюшечек. На Соньке оно сидело, как на корове седло, делая ее ещё крупнее, увеличивая рюшами и без того солидную грудь, подчёркивая широкую спину и расширяя низ.
– Сонька, не реви, – Глаша села рядом.
Ясно – денег у Сони уже не было, все отдала за пошив.
– Не реви. Давай новое искать.
Соня утерла нос.
– Ага... На какие шиши? Да и че ты купишь у нас? Старушечий ситец?
– На ткань наберём, а шить будем сами. Татьяну попросим раскроить, но шить бесплатно она тоже не обязана.
– Дура что ли? Чего мы сошъем? Мешок? Да и времени не осталось.
Времени, и правда, не было. Начинались экзамены.
Глаша вскочила, полезла в шкаф. Там, в кармане пальто, так и лежала записка Садыма с номером телефона.
Соня слушала ее, втягивала носом, в успех задумки не верила. Если честно, Глаше было совсем некогда мотаться с подругой по магазинам. Но уж очень хотелось, чтоб все были счастливы сейчас, особенно Сонька. И Глаша вечером позвонила Садыму.
Он назвал адрес возле Некрасовского рынка, туда они с Сонькой и направились вечером следующего дня. Поднялись на второй этаж старой двухэтажки. Дверь им открыла вальяжная полная очень коротко стриженная дама в шелковом халате и крупных серьгах.
Квартира ее буквально была завалена барахлом. Кругом коробки, манекены, висят вешалки на прибитых к стенам палках.
– Ценовая категория? – спросила она.
– Что?
Они поначалу несмело осматривались, и внутри каждой потихоньку просыпалось любопытство. Они читали ценники, переглядывались, незаметно показывали друг другу, но удивления не выдавали.
Через полчаса скованность куда-то улетучилась. Изобилие шмотья и на девчонок подействовало возбуждающе. Они примеряли, крутились перед зеркалом, а хозяйка расхваливала их фигуры. Меряли даже джинсы, но денег на джинсы, ясно, не было.
Ну, а фарцовщица бойко делала свое торговое дело, профессиональным сленгом нахваливала товар.
Вещи гипнотизировали, туманили сознание.
Соне выбрали платье серое шелковое, с напуском и белым бантом на шее. Смотрелось, стройнило и было не слишком дорого. Глаша не удержалась – взяла себе голубую кофточку.
Ехали обратно и всю дорогу молчали. Переглядывались и вздыхали. Мечтали, что может быть когда-нибудь жизнь повернет, и смогут они стать такими, какими были только что в этих импортных нарядах, в этих высоких зеркалах: взрослые, модные и уверенные в себе. Ведь за любым сильным девичьим характером скрыта мечта о красоте.
И у кого таких надежд не было?
Однако, слухи о том, что побывали они у фарцовщиков просочились и дошли до дирекции.
Глаше это могло стоить медали.
Ее вызвала Ольга Васильевна, долго выговаривала.
– Я теперь должна всем рот заткнуть да? А ты считаешь мне это легко? Бьешься за вас бьешься, а вы – неблагодарные! Доброта без ума – это глупость, Федотова! Я все жду - жду, когда ты это усвоишь, а ты.... И это в год 50- летия Октября! – она нервно закурила, – Ладно, – чуть успокоилась, – Платье-то взяли? – успокаивалась.
– Взяли, Ольга Васильевна ... И еще я себе кофточку взяла. Симпатичная такая... голубая... Ой! – наверное, если б не успела Глаша выскочить из кабинета, в нее полетела бы тяжелая пепельница, таков был взгляд директрисы.
Но Глаша успела.
Благодаря Ольге Васильевне проблему эту замяли.
Их, четырех медалистов, заставляли переписывать контрольные, проверяли и заставляли переписывать опять. В классе ребята уже смотрели на них косо. Только Светке Сазоновой было все равно. Она мечтала об этой медали, лебезила перед учителями и даже плакала, когда чего-то не выходило.
– Это нечестно, – однажды отодвинула лист контрольной Глафира.
– Чего? – Ольга Васильевна глянула на нее из-под очков.
– Нечестно, Ольга Васильевна. Романовой из-за помарки – четверку влепили, она ревела даже, а мы по сто раз переписываем ...
Ольга Васильевна наклонилась над партой, опершись руками о нее, и прошипела:
– Не честно, говоришь? Не честно, значит? Ну, и пошла вон. Давай-давай, иди... Вали отсюда. Останешься без медали, пеняй на себя. А ты, прям, норовишь! Ну, идешь? Вали, говорю! – терпению Ольги Васильевны приходил конец.
Глафира насупилась. Ольга Васильевна за эти два года стала очень близка ей. Дозировка ее доброты была похожа на строгость, и Глашу она учила быть жестче. Считала, что требовательности к себе надо учиться, она поможет добиться куда большего, чем жалость.
Глаша подтянула листок с печатью к себе, утерла запястьем набежавшую слезу, начала переписывать. Ольгу Васильевну она уважала.
А та встала над ней и уже спокойно и тихо произнесла:
– Честность – это хорошо, Федотова. Но правда жизни не всегда красива. И если у тебя будет выбор между небольшой ложью и надеждой – выбирай надежду.
***
***
Звенящими голосами они прощались с родным интернатом. И все были красивые, но какие-то растерянные. Смотрели друг на друга, не веря, что расстаются.
Они всю ночь бродили по Ленинграду, бродили, растянувшись в цепочку и взявшись под руки. Они пели песни и любовались городом. Кто-то прощался с ним навсегда. Они встречали других выпускников, и, казалось, что все они сейчас стоят на пороге большого выбора, и все они ни в чем еще не уверены.
Всё вокруг было наполнено тайного смысла. И Глаше почему-то казалось, что она старше своих одноклассников, таких разных, таких милых. Их ей будет не хватать точно.
Глаша сейчас от души завидовала Юрке. Он без экзаменов, по итогам суворовского, проходил в Армавирское авиационное училище. Даже медкомиссию уже прошел. У него скоро отпуск, скоро выпуск. И он звал ее. Но она не сможет – время экзаменов. А так хотелось бы!
Они нагулялись, под утро уже разбрелись на небольшие группы, возвращались в интернат, промокшие от ночной сырости. Шли мимо чугунного ограждения, болтали.
– Глашка!
Глаша обернулась за ограждение. От группы ребят, таких же выпускников, как они, отделилась девушка. Она была покрашена в какой-то рыжий неестественный цвет. И лицо ее отдаленно знакомо.
– Глашка! – девочка подскочила с той тороны ажурной чугунной решетки, – Не узнаешь? А я тебя даже по голосу узнала. Глаш! Ну..., – она улыбнулась, у глаз ее появились гусиные лапки, и Глаша вдруг узнала ее.
– Оля! – выдохнула Глаша.
Оля Игнатьева из Союзного! Ее подружка детства! Та, с которой вызывали их тогда к директору, к Игорю Палычу – старому фронтовику.
– Оля!
– Глаша!
Они схватились за руки... но решетка не давала обняться, а этого так хотелось! Это было просто жизненно необходимо! Озирались, искали проход, бежали вдоль решетки, останавливались и опять хватались за руки.
– Оля!
– Глаша!
– Ну, как ты?
И опять бежали вдоль решетки. Надо было спросить так многое, поговорить! А решетка все не кончалась и не кончалась...
А когда кончилась, обнялись и молча заплакали. Поговорить успеется. Сейчас поплакать было гораздо важнее.
***
А потом были дни зубрежки. Интернат разъехался, народу было мало.
На экзамен Глаша поехала с температурой под сорок. Отчего? Непонятно. Все было как во сне. Умылась, скипятила чайник на этаже, хлебнула, не почувствовав вкус. Натянула платье, расчесалась, глядя на свои бордовые от температуры губы, на влажно-блестящие глаза.
Собралась четко. Все давно продумано.
А по дороге на автобус вдруг пошел дождь. Он начал накрапывать, совсем мелкий, едва ощутимый, касался кожи и оседал на волосах алмазными каплями.
Глаша подняла лицо к небу, а там – всего одно облачко. Оно как будто специально нависло над ней, омывая, охлаждая ее жар, успокаивая сердце.
Огляделась, придя в себя. Барочное здание, мостик через Мойку, лепнина фасадов, шум шагов на гранитных набережных. И все омывается чистым теплым дождем.
И вдруг вспомнила она все, что было у нее в этом городе. Вот она на руках у папы, а вокруг – именно этот город. Вот она с Юркой спешит на каток, а вокруг он – Питер. Вот она с Сашей выбирает сапоги, гуляет в скверах этого города. И тетя Шура – это Ленинград, и Федя, и даже Садым и его семья – это тоже часть ее и часть Ленинграда. И ведь не гость она тут. Давно не гость.
И сел на душу покой. Она ехала и улыбалась. Со стороны могло показаться, что лихорадочно розовая девушка с улыбкой на лице немного не в себе. Поэтому и спросила ее женщина, сидящая напротив, взяв за колено:
– У Вас все хорошо?
– Да. Хорошо. На экзамен еду.
– Аа, ну тогда понятно. Не волнуйтесь так. Все хорошо будет.
Глаша даже удивилась. Она и не волновалась.
В коридоре института их спросили про желающих идти первыми. Глаша шагнула вперед. В аудитории посмотрела с улыбкой на солидную комиссию, взяла билет.
– Федотова Глафира, билет семнадцать. Задание ...задание семь.
– Готовьтесь, – махнула ей секретарь.
А Глаша семнадцатый билет могла ответить и без подготовки. Она села на первую парту, вздохнула.
– С Вами все в порядке? – спросил один из преподавателей.
– Да. Я готова... Вот только задачи решу, – ответила Глаша.
– Готовы? – он удивился, – Ну, давайте, пока все готовятся, чтоб не терять время. Задачи – потом. Вы согласны, коллеги?
Коллеги были согласны.
Глафира отвечала спокойно, размеренно, совсем не похоже на то, как обычно отвечала Глаша. Дополнительные вопросы слушала как будто равнодушно, но отвечала по делу, обстоятельно. Задачи ее решать не заставили, попросили порассуждать о решении вслух. Она нахмурилась, и вроде только начала предполагать решение, как председатель протянул ей экзаменационный лист.
– Вы свободны. Поздравляем. Скажите, чтоб очередной зашел.
Она даже не помнит, сказала ли "спасибо" . Просто взяла листок и вышла.
– Ого! Че быстро так? Ну что? Что? – налетели абитуриенты в коридоре, окружили.
Она пожимала плечами. Кто-то забрал и открыл листок...
– Ну, с почином. Первая пятерка есть!
– Да? – посмотрела в с интересом на оценку, но без особого восторга.
Поступающие ее о чем-то спрашивали, и она отвечала. А когда осталась одна, когда, спускаясь медленно с лестницы, осознала, что оценка эта означает ее поступление, остановилась, села на ступени.
И что же дальше? Да, в приемную... А потом?
Если б рядом был Юрка, если б рядом был Саша...
Она позвонила из автомата Ольге Васильевне. Обрадовала.
– Поздравляю, студент-медик, – и звучало это так непривычно.
Через полчаса она уже ехала к Феде и тете Шуре.
И там у них проспала полдня.
А встала – уже без температуры.
***
🌦️🌦️🌦️
Дорогие читатели, благодарю за ваши теплые отзывы, за то, что проживаете жизнь вместе с моими героями!