Теперь, на восемнадцатом году жизни, предстояло Глафире начать жить самостоятельно.
Она стала студенткой Первого Медицинского и опять переехала на Петроградскую. Ее, как сироту, заселили в общежитие чуть раньше – самую первую.
В удлиненной комнате стояли четыре железные кровати и стол со стульями. Вместо шкафа в небольшом предбаннике – кладовая с полками и вешалками, а с другой стороны – посудный шкаф.
Она заглянула туда. Есть пара кастрюль, пара сковородок, кое-что еще ... Однако, все старое. Но вникать в хозяйство пока не хотелось. Гораздо важнее было знать – кто же тут будет с ней жить?
Здесь предстоит жить и учиться целых шесть лет.
Она выбрала кровать ближе к окну. Села на полосатый матрац, посмотрела в окно.
Уже не было рядом назидательной Ольги Васильевны, не было воспитателей, никто не погонит на обед, даже не на слишком сытный интернатовский.
Всё! Теперь сама!
Для себя она решила, что до первого сентября побудет у Феди с тетей Шурой, но сегодня, как только сюда въехала, вдруг захотелось побыть одной.
Она спустилась к вахтерше, спросила о постельном белье.
– Так кастелянши нет еще. А ты чего, без своего белья что ли?
– Я не знала...
– Ох, ох..., – заохала вахтерша, пошла куда-то решать проблему, а Глаше вдруг стало за себя совсем неловко.
– Постойте, не надо, – окликнула, – Я куплю...
– Где ты купишь уже? Магазины скоро закроются, – ворчала та.
Да, еще привыкнуть надо к этой самостоятельности. И деньги есть у нее, и в интернате белья этого полно. Она сама помогала кастелянше его раздавать, носила тяжелыми пачками, перестилала постели малышам. А себе взять не догадалась.
Вахтерша белье нашла. Глаша поблагодарила ее, застелила постель и пошла на кухню. Сегодня переночует здесь, решила она, а завтра соберет вещи в колхоз, чтоб потом не спешить, и поедет к тете Шуре.
Первого сентября должна была состояться линейка, а потом, уже второго, они уезжали в колхоз на целый месяц. Такое вот начало обучения делу медицинскому. Мечталось сесть в аудиторию, начать писать лекции, впитывать эту другую новую для нее студенческую жизнь, но сначала предстояли колхозные работы.
Она отправилась по коридору на кухню, согрела чайник, сделала себе бутерброд, хоть есть и не очень хотелось. Там же, в пустой большой голой кухне с шестью плитами, большим столом, навесными шкафами на холодном голубом кафеле, она и села пить чай.
И тут в дверях появился парень в семейных трусах. Высоченный, худой, кареглазый, черноволосый и кудрявый. В руках он держал сковороду с нарезанной сырой картошкой и еще что-то под мышкой. Он мурлыкал себе под нос, Глашу заметил не сразу.
– Ой, привет!
– Привет, – кивнула Глаша, отводя глаза.
– А я и не приметил сразу, что не один, – он поставил сковороду на плиту, чиркнул спичкой, – Картошку будешь?
– Я? Нет... я уж поела.
– Ты первокурсница что ли? Не видел...
– Да, первокурсница.
Глаша не смотрела на него, сидела почти спиной, но он сам подошел, бухнулся рядом, протянул ладонь.
– Поль. Я с третьего.
– Глаша, – пожали друг другу руки.
– Ничего, что я так, по-домашнему?
– Ничего, – неловко было устанавливать тут свои правила, хозяином явно был он.
– Чего рано?
– Я интернатовская. Вот и... Директор договорилась, у нас там ремонт.
– Ого. Без родителей что ли?
– Без...
– Ну даешь, мать. А я как раз с матерью по дороге. Она – в прибалтику, а я – сюда. Вот и ...
– А третий курс тоже – в колхоз? – спросила Глаша.
– Курс – да. А я – нет. Я тут предводитель акции в честь 50-летия Октября. Мы готовиться будем.
Поль оказался парнем разговорчивым. Он интересно рассказывал об их акции, о том, что будет вообще в Ленинграде в эти дни, о масштабных украшениях, о грандиозном параде и театрализованном шествии.
– Ты ленинградка вообще?
– Да.
– У Смольного и у площади Пролетарской диктатуры была?
– Давно не была.
– О! Там по обеим сторонам аллеи расставили такие скрещенные деревянные красные винтовки. Подсветка красная будет – вообще упадешь! Съезди обязательно.
Он говорил и говорил. И об учебе, и о преподах, и о практике. Никто так много не рассказывал ей о медицинском, сколько узнала она сейчас от Поля.
При этом он пожарил картошку, ел прямо из сковороды, сидел, поставив ногу на стул, волосатое колено его торчало над столом, а Глаша слушала, уже ничего не замечала.
– Ешь, давай, – подвинул сковородку.
И как-то незаметно и она начала клевать его картошку.
– Ты в какой комнате? – спросил он как будто невзначай.
– В 316-й.
– Я приду к тебе, – он мыл сковороду, мычал что-то себе под нос.
– Зачем? – что-то неприятное кольнуло.
– Сюрприз, – кивнул он и исчез в коридоре.
Глаша была одна на всем этаже. Место – новое для нее. И этот Поль, такой обаятельно-открытый и безалаберно-раскрепощенный, по-студенчески циничный, немного страшил. Не пускать? Мало ли ... Тут и не докричишься. Но и показаться этакой закомплексованной девицей тоже не хотелось.
Глаша всегда была смелой, она стряхнула сомнения и открыла дверь.
Он пришел довольно быстро, все в тех же трусах, но сверху была накинута просторная расстегнутая цветная рубаха. В руках – тяжелые бумаги, еле тащил.
Бухнулся на ее кровать, показал рукой, чтоб садилась рядом. Глаша скромно приземлилась.
– Значит так, – перекладывал он бумаги, – Мое наследство. Это вот фундамент, – протянул книгу, – Нормальная анатомия, но к ней надо еще атлас. Возьмешь потом в библиотеке, ох, тяжеленная штука. Кости там, мягкие ткани...А это...ого-го. Мой реферат по неорганической, дарю, – он совал ей тетрадки, методички, книжки, вводил в курс, – По истории Нефедов – зверь. Историю КПСС зубри, иначе препарирует. Лучше на семинарах работай, он это любит... Держи мои конспекты. Не теряй, это золотой фонд. И помни: когда бессонные ночи надоедают, включаются внутренние резервы организма.
– Бессонные ночи?
– А как же? Есть еще и латынь! Знаешь, в чем разница между врачом и Богом?
– Между врачом и Богом? Нет, не знаю.
— Бог знает всё, но только врач знает это на латыни.
Они болтали до ночи. Паоло Марини, парень с итальянскими корнями, за один вечер стал для Глафиры настоящим другом на много лет. Таких она еще не встречала.
***
***
Студенческая жизнь захватила ее. Шестичасовая работа в колхозе на картошке не испугала. Там познакомились с девчонками, и Глашу зауважали – она не отлынивала, она вкусно готовила в дежурства по кухне, она была дружелюбна, активна и общительна.
А еще она уже тогда была не одна. Она с самого начала была с Таней. И это была весомая поддержка.
Появилась Татьяна в комнате общежития 31-го августа.
– Здрасьте, – кивнула и чуть смешно присела.
Возле нее – чемодан с железными углами и два мешка. Круглолицая, в желтом ситцевом платье с воротничком, клетчатая жилетка, косы заплетены "корзинкой" с белыми атласными лентами.
– Здравствуйте, проходите, – Глафира ждала соседок.
Девушка немного стеснялась, но быстро осмотрелась, выбрала койку напротив Глаши, затащила вещи и уселась.
– Здеся буду. Светлее, – вздохнула, – А мамка всё – не ложися у окна, не ложися, в Ленинграде-то стужа. Боится она за меня, заточена на больных своих.
– А ты откуда? – спросила Глаша.
– Я-то? Я из Кировской области. По целевому я поступила. А ты?
– А я отсюда, из Ленинграда. Медаль у меня, один экзамен сдавала.
– Отсюда? А че тут тогда, в общежитии? – заморгала Татьяна.
– А я интернатовская. Сирота, в общем!
– Да иди ты!
Глаша посмотрела на новую соседку, и такая забавная она была в этом своем удивлении, что Глаша улыбнулась.
– Ладно, – Татьяна этак тяжко вздохнула, махнула рукой, – Я вон картохи привезла, потом папка с Анькой еще привезут, нам хватит. Меня Танюха звать, Татьяна Ефимова, а тебя?
– Глаша, Глафира Федотова. Спасибо, Тань, но я уж сама.
– Че сама-то? Че? Вместе жить будем, так значит вместе. Я так не могу, че я единоличник что ли какой?
Глафира молчала. Все потом уляжется. Но соседка ей определенно нравилась. Она напоминала ей себя в подростковом возрасте.
Татьяна осматривалась.
– А тут как тебе? Вроде ниче так, да?
Так и познакомились. С третьей девочкой отношения ложились ровные, но дружбой их назвать было нельзя. Она была старше их, уже закончила медучилище и поработала в больнице. И здесь, в общежитии, только в другой комнате, жила ее подруга. Девчонкам поначалу показалось, что смотрит она на них чуть свысока. Но вскоре, когда захлестнули учебные проблемы всех одинаково, это сгладилось.
Четвертая койка пустовала. Говорили, что место это тоже распределено, но девочка прибудет позже. Девушка эта и потом ночевала наездами. Здесь, в Ленинграде, у нее была родня.
С Татьяной в совхозе было вдвойне легко. Она – веселая, неунывающая, трудолюбивая и непритязательная, полюбилась тут многим. Кураторша держала их в строгости, но все равно потихоньку вечерами парни проникали к ним в большую их комнату. Вечера наполнялись разговорами, песнями под гитару, новыми отношениями.
– Глашка, а у тебя парень есть? – спрашивала Татьяна громко, потому что стояли они на сортировке картофеля, в открытом поле под навесом у дребезжащей машины, по конвейеру которой ехала картошка. Они перебирали.
Глафира кивнула.
– Ага. Он мне очень помогает. Шабашит он. Вот сезон закроют, приедет.
– Шабашит? Строитель что ли?
– Да. Он очень дом хочет купить, – почти кричала Глафира.
– Погодь, а самолетик друга...?
– Это друг. Он тоже очень хороший, но друг. Друг детства. А у тебя есть?
– Не-а. Был там одноклассник, но поссорились. Дурак он, такую девушку упустил! Будущий врач.
– Ох, Танька, на врача еще б нам выучиться.
– Выучимся. Че мы, тупее других че ли? И вообще, мне замуж только после Аньки можно. Ей двадцать пятый год, а она все в девках. Медучилище закончила, работает, а все с мамкой и папкой. Отец ведь наш сына все ждал, мечта-ал, а родились мы – Анька-Танька-Манька. Теперь ругается на Аньку, говорит – "внука хочу" .
– А она?
– А чего она? Так-то хохочет, но по всему видно, что расстраивается. Перегуляла она, пересидела в девках, – вздыхала Таня.
На курсе они сближались, учились понимать друг друга. И отчего-то Глафире казалось, что она старше своих ровесниц. Может это потому, что опыт общежития у нее больше, а может просто – уж давно она отвечает за себя сама, нет рядом защиты.
А после колхоза началась учеба. Глаша открывала для себя институт. Даже названия незнакомых серьезных предметов будоражили, возбуждали дремавшее честолюбие.
Они будут врачами. Да! Обязательно будут. Она садилась за первые столы, с упоением слушала, строчила лекции и вздрагивала с досадой, когда звенел звонок – ей было мало.
Она разочаровывалась, когда двухнедельные циклы занятий на кафедрах мелькали, заканчивались, меняя друг друга, а она не успела понять все достаточно глубоко, разобраться до конца.
А вскоре началось то, что предрекал Поль: безумная ночная зубрежка латыни, изматывающая и бесконечная, до головокружения, до невозможности осознать себя.
Глаша была въедливой в учебе, не присущь ей был здоровый студенческий цинизм, она требовала от себя многого. Она хотела не просто получить профессию, она мечтала стать хорошим врачом. Она лепила себя новую – сильную, выдержанную и уверенную. Все в своей жизни она должна будет строить сама, она была к себе неумолима.
Ее максимализм чуть тушила Татьяна. Она тоже обладала прекрасной памятью, легко и как-то приземленно познавала науки. Латынь и ей давалась с трудом, но она умела вовремя остановиться.
– Так, Глашка, передышка. Пошли пожрем.
Глаша смотрела на общественную работу, как на дополнительную нагрузку, жалела время, а Татьяна уже всунулась в комитет комсомола, уже мечтала, что возьмут ее в институтскую команду КВН.
Глаша видела, что студенты здесь разные. Со смущением замечала, что многие, особенно приезжие, делают ошибки в речи, слабо знают школьную программу по литературе. И при этом никто особо этого не стыдится, атмосфера другая.
Юрка тоже весь был погружен в учебу, в полигоны, написали друг другу всего пару писем. Оба понимали – время у них трудное.
Зато обещал приехать Саша. Переживал, что ходит Глафира "раздетая". Так и писал "совсем раздетая ты у меня". И хоть Глафира на этот раз решила, что не позволит ему тратиться на нее, хватит, уже не ребенок она. Но это "ты у меня" грело душу.
Ей назначили стипендию – 35 рублей. Вместе со всеми сражалась она за пирожки с повидлом за 8 копеек, обедала в студенческой столовой за 40-50 копеек. Покупали с Таней молоко и кефир, жарили вечерами картошку.
Да и есть у нее все. Еще приличные и пальто, и сапоги. Да и не до этого ей сейчас.
***
Осенью в Ленинграде все были "заражены" ожиданием праздника. К 50-летию Октября готовились основательно. К Тане должны были приехать отец со старшей сестрой, а к Глаше – Александр.
Так случилось, что приехали они почти одновременно. Отец Татьяны – небольшого роста, жилистый мужичок разгрузил мешки с продуктами. Навезли они картошки, капусты, овощей.
Обычный мужичок. Скромный, немного стеснительный, но чувствовалась в нем хозяйская рука и еще неимоверная любовь к дочерям. Вот именно о таком отце мечтала Глаша. Она смотрела, как обнимает папку Таня, как смотрит на него старшая Анна, как заботятся они друг о друге.
Отец... Если б жив был ее отец!
Ей немного неловко было, что продукты Татьяна, конечно же, будет делить с ней, а ей отплатить нечем. Татьяна отвергала всякие денежные предложения Глаши.
– Еще чего придумала! У нас там растет все. С огорода это.
И доводы Глафиры в расчет не принимала.
На октябрьские приехал и Александр. Вечером после демонстрации гуляли вчетвером: Глаша, Таня, ее сестра Аня и Александр.
Анна была лишь отдаленно похожа на Татьяну. Одинаковый был у них очерк лица, изгибистый нежный рот. Только Анна была нежнее, брови ее взлетали и выгибались, делая взгляд удивленным. Она была чуть выше ростом, подбородок выдавался чуть вперед, как у их отца, и сама была тоньше и молчаливее Таньки.
Улицы в эти дни были многолюдны, масштабно украшены. Звучали оркестры, все площади – в гуляньях. Голова кругом. Электрическая иллюминация, прожектора, световые панно. Красными лампочками подсвечивались кроны лип и пирамиды красногвардейских винтовок.
А на площади Ленина у Финляндского вокзала – грандиозное кино-цвето-музыкальное представление о Ленине, большевистской партии и Великом Октябре. Просто глаз было не оторвать от красоты всего этого.
Они устали, разъезжались уж в ночь кто-куда. Сестры – к знакомым, где остановились с отцом. Александр провожал Глашу.
– Саш, может сама я? Поезжай уже.
– Провожу. Куда мне спешить?
– Друг твой семейный?
– Друг?
– Да, у которого ты остановился.
– Конечно, – кивнул, видно было, что он устал, – Глаш, завтра едем на рынок. Магазины тут ваши... Никак в них не разберусь.
– Саш, не нужно. Просто ... Есть у меня деньги. Хватит уже, сколько лет мне помогаешь. Зачем это? – опустила глаза.
– Как это зачем? А кто замуж за меня обещал выйти? Вон, наш автобус, давай, – подтолкнул ее вперед, в толпу, лихо раздвигая народ.
Сегодня в автобус было прорваться практически невозможно. Они прорвались. Саша обнял ее за спину, прижал к себе, улыбался.
– Не бери в голову, Глаш. Завтра едем и одеваемся.
– И ты? Уж какой год в этом пальто!
– Ладно, и я. Он прижал ее крепче.
– А дом когда купишь?
– Скоро. Вот еще чуток покоплю...
Глаша стояла вот так, тесно прижавшись к Сашке, и ей было хорошо и спокойно. Только с ним, с Сашей, возникало это странное беспомощное детское чувство, как будто она опять ребенок. И оно было приятным: уютно и надежно было с ним. Почти как с папой.
Неужели это есть любовь? – думала Глафира лежа на своей койке в одиночестве. Неужели она такая – любовь? Об этом страшно было думать, но думалось все равно.
Надо все-таки Сашку спросить о чувствах. Надо. Но ведь он сегодня сказал: "обещала выйти замуж". Да сказал. Но когда это она сказала? Она была маленькой, глупой девочкой, да и сказано это им было вскользь, вроде как в шутку.
Вот и пойми...
***
🙏🙏🙏