Профессионально-техническое училище, в которое попала Глафира, было прикреплено к нескольким производствам. Ясно, оно готовило рабочие руки. Так сказать – система воспроизводства рабочих.
Далеко не все подростки были тут сиротами, многие – из социально-неблагополучных семей, далеких деревень, и даже дети переселенцев.
Учебные занятия были переведены с утренних часов на дневные, чтобы высвободить начало дня для занятий в мастерских и фабричных цехах. Само собой, отношение к учебным предметам, к материалу, даже у учителей было особое, а точнее – никакое. Цель одна – не допустить второгодничества.
Тем не менее велась тут общественно-политическая работа, проводились комсомольские собрания, рейды, рисовались стенгазеты. Жизнь кипела и тут. И как не кипеть, если кругом молодые лица?
Девчонки особенно любили танцы, которые устраивались два раза в месяц по субботам в холле на первом этаже под аккомпанемент проигрывателя с модными мелодиями. После ужина в столовой включали маленький телевизор для просмотра. Вокруг него – всегда толпа.
Само здание общежития с полукруглыми окнами и высокими потолками требовало капитального ремонта. Двери в комнаты и те обиты старыми одеялами для тепла. Но, похоже, и это не спасало. Батареи не охватывали высокие помещения, отовсюду сквозило. И в то же время стоял в комнатах запах сырой затхлости.
Глашу трижды переселяли из комнаты в комнату. При одном таком переезде пропали у нее сапоги. И вот удивительно: ее это не расстроило. Пропали и пропали. Ей было всё равно.
Наконец, ее поселили в комнату к пятерым девочкам. Кровать – у двери. Она лежала вечером в своей постели, без горечи и страха осознавая реальность. Тревога постепенно отступала. Болезненное ощущение потери не исчезло, но Глаша начала к нему привыкать.
Бытовых трудностей не боялась она совсем, понимала, что освоить специальность ткачихи ей придется, да и трудности это не составит.
Она вспоминала рассказы Юрки о казарменной жизни. Да, ему еще труднее, но он счастлив, потому что идет к своей цели, а она ...
Глаша до тупой ломоты в голове, до отчаяния скучала по своим. Одно успокаивало – домой можно было съездить. Их периодично отпускали. Только домом теперь назвать ее коммуналку было нельзя. Ясно, что ее комнату заселят.
Вещи ее лежали в чемодане и тюках, не было у нее даже тумбочки, только полка в ногах кровати. Туда через несколько дней она поставила самолетик "Глаша".
Никак не проходило ощущение, что она тут временно, по ошибке, что скоро уедет.
Девочки комнаты смотрели на нее косо. Она ни с кем не сближалась, но и не грубила, не капризничала, ничего не требовала, даже тумбочки. Легко помогала всем с домашкой. Если попросят, то практически делала за них.
Интернат не был «институтом благородных девиц», флюиды ранней любви витали здесь с удвоенной силой. Случались и аморальные истории, девчонки обсуждали их увлеченно. А рано сформировавшаяся крупная Люся уже и сама встречалась с парнем из ремесленного по-взрослому.
Глаша не была столь уж несведуща в вопросах отношений, но такие разговоры удивляли.
Ближе всех из девочек стала ей Надя, скромная с короткой челкой девочка. Она была из Ленинграда, мама ее работала проводником дальних поездов, уезжала надолго, вот и жила и училась Надя здесь.
– Ты почему не требуешь у девок тумбочку? Получается, твоя тумбочка – общая под посудой.
– Да и пусть. Нужна же.
– Так ведь и тебе нужна.
– Обойдусь.
– Ты не бойся Люську, и Ритку не бойся. Если что, мы Фае доложим, она их быстро приструнит.
– Я и не боюсь, Надь. Чего мне бояться?
Однажды Надя в этом убедилась. Они ждали санитарную комиссию, которая проходила по комнатам и ставила оценки за их содержание. Комнату вылизали. Только Люська, расстроенная ссорой с любимым, не принимала участия – ушла реветь в читалку.
А они выдраили окно, стол, выбили дорожки, вымыли пол, убрали со стульев все лишнее, вытянули в струнку покрывала на койках. Но Люська вернулась, стянула покрывало со своей койки, бросила его на стул и улеглась.
– Люсь, Люсь, ты чего? Сейчас ведь придут. Минут двадцать погоди и ляжешь! Ну, Лю-усь!
– Да пошли вы со своей комиссией. Мне начхать! – она отпихивала руку Ритки, ругалась, отворачивалась.
Тогда вперед вышла Глаша. Она схватила ее за грудки, резко подняла с кровати и бросила на пол. От неожиданности Люся захлебнулась воздухом, не успела ничего сказать.
Глафира, оправляя ее кровать, обернулась и прошипела:
– Только подойди, глаза выдавлю!
И сказано это было так убедительно, что Люся, выкрикивая угрозы, ретировалась.
Первое место они не заняли, но оценка санитарной комиссии – "отлично".
Глафира и сама от себя не ожидала подобного. Оказывается, она может быть и такой. Теперь Люся считала ее врагом. Но Глаше было всё равно. Она так не считала, это был всего лишь порыв. Просили помочь с уроками – помогала всем. Тут она была самая сильная.
Только однажды вечером, когда делала математику с отстающей Надей, вдруг подвинула ей нерешенную задачку.
– Сама думай.
– Гла-аш... Нормально, да? Им все решила, а мне... сама ... Я тебе друг ли кто?
– Друг. Потому и не решаю.
Глаша положила подбородок на сложенные ладони.
– Знаешь, мне один очень хороший учитель такую историю рассказал: однажды на стрельбище один боец, который хорошо стрелял, помог другу – в его мишень целился и метко попадал. Поэтому тому дали направление в стрелковую часть на фронт, хоть стрелять он так и не научился. Догадайся, что случилось в первом же бою?
– Убили?
– Ага. А ведь друг его хотел, как лучше, – говорила Глаша словами директора их школы в Союзном.
Надя вздохнула, подвинула к себе учебник:
– Итак, два землекопа ...
А Глаша смотрела в окно, вспоминала Союзный, свою Ксению Васильевну, баб Симу, Ольку... Интересно, где сейчас Оля? Наверное, в школе, заканчивает восьмой. А у них тут ...
Глаша уже поняла: увы, программа тут очень отстает и нет никакого стремления учителей обучать их нормально. Да и учиться никто не хочет. Зачем это будущим ткачихам?
А за окном под фонарем застыли на месте снежинки. Вот и она тут застывала.
***
Первой приехала к ней тетя Шура, навезла гостинцев. Кормили тут скудно, гостинцам Глаша была рада. Второй приехала тетя Лена, тоже привезла продукты. Ей позвонил сын, как только получил письмо от Глаши.
– Господи, Глашенька. Я не знала! Что же делать?
Тетя Лена переживала очень, привезла гостинцы, поговорила с Фаиной, их педагогом.
– Глаша. Так все сложно. Я узнаю что да как и приеду еще. Может, что-то надо из вещей?
– Ничего, теть Лен. Нас обеспечивают.
Что надо? Надо вернуть все, как было, но тетя Лена сделать это была не силах.
А потом ее позвали к телефону с занятий. Кто? Она шла по коридору, терялась в предположениях.
– Саша! Саша! – закричала в трубку и заплакала.
– Это что? Что это? Глафира плачет? Глафира? Тебя там не подменили?
– Не-ет, – ныла в трубку Глафира, отворачиваясь от секретарши.
– Слушай меня, Глафира. Ты приехала в Питер, когда тебе было десять. Одна! Сирота! Почти без денег и без вещей. И не ревела, и справилась. Да?
– Да-а, – пыхтела Глаша.
– Как вспомню тебя: тётёха такая в платке и на худых ножках. А теперь...
– Что теперь?
– А теперь ты на гособеспечении - раз, тебе уже пятнадцать – два, и у тебя есть друзья – три. И ты хочешь сказать, то не пробъешься? Да ну... Не верю!
– Саш, я ткачихой быть не хочу. Я в медицинский хотела...
– И вперед. Не унывай, Глаха. Я тут по своим связям все разузнаю, а ты пока держись. Ладно? Я приеду. Слышишь, я обязательно приеду в Ленинград.
Глаша утерла нос.
Да, что-то она совсем расклеилась. Нет, так точно нельзя.
***
Однажды сразу после мастерских их повезли на экскурсию на машиностроительный завод. Занятия на сегодня отменили. Впрочем такие отмены были здесь стабильны.
Спускаясь по заводской лестнице, Глаша вдруг увидела татарчонка. Она замерла от удивления. Он, чумазый, сидел возле раздевалки на подоконнике в рабочем комбинезоне и болтал ногами.
– Садым! Садым! – крикнула и помчалась к нему.
Это был посыл из прошлой школьной жизни, как будто увидела она его в школьном коридоре.
Он тоже увидел ее, спрыгнул с подоконника, шагнул навстречу, смотрел удивленно.
– Федотова? Салю-ут! А ты чего здесь?
– А ты?
– Так мы работаем тут... Ну, прикреплены. Я ж, сама знаешь, где.
– Знаю, знаю... А мы тут... В общем, я тоже в учреждении. Я в ПТУ, живу в интернате. Вот на экскурсию нас привезли. Тут пацаны наши работают, а мы – на ткацкой.
– Чего? Как это в ПТУ? Так ты...
– Дядька умер мой, вот и...
– Как это? – он мотал головой, как будто не верил, – Ты ж такая...
– Какая? – она оглядывалась, их группа уже оделась и вышла, ее отругают, – Она нашла свою шубу, надевала.
– Так ты без мамки что ли? – спросил он.
– Ага, я сирота.
Глаза татарчонка просто лезли на лоб.
– А я думал ты из этих... Ну...
– Ты как поживаешь? К матери отпускают, к сестрам-братьям? – она спешила, но все улыбалась, рада была увидеть его.
– Нет. Нас – никуда. А ты откуда знаешь про...
– Да так, слыхала. Ладно, пока. Меня ждут ..., – махнула рукой и помчалась.
Он сделал несколько шагов за ней, окликнул:
– Глаш! – она обернулась, шла к выходу спиной, но он только поднял руку, так ничего больше и не крикнул, как будто искал, но так и не находил слов.
Махнула и она.
Бежала к своим и думала о том, что судьбы их похожи. И наверное невозможно изменить данную человеку линию жизни.
Может это и есть ее место? Может хватит уже мечтать?
А Садым стоял в коридоре ошарашенный и думал совсем обратное. Вот уж кого не ожидал тут встретить, так это Глашку Федотову!
Нет, ей тут точно – не место.
***
***
И какими бы твердыми не были намерения Глаши – намерения начать новую жизнь, внутри была пустота, похожая на страх. Она не видела свое будущее, винила себя и оттого страдала.
– А почему ты в ПТУ попала, ты же хорошо училась? – задавала ей вопрос Надя, а у Глаши не было ответа.
Шли дни. Время, пустое и бессмысленное, утекало без радости. Наступил март, холодный, ветреный и вьюжный. Глаша радовалась – сапог на весну у нее не было, а в интернате выдавали страшные черные ботинки, всем одинаковые – и мальчишкам, и девочкам. Уж лучше – в валенках.
Вечером они смотрели в столовой телевизор. Глашу позвали, сказали, что кто-то к ней приехал. Тете Шуре ездить было нелегко, да и была она на прошлой неделе. Кто же?
Она застыла на лестнице, вздохнула глубоко, потом помчалась и прыгнула в объятия.
– Ого-го! С ног собьешь, красавица! – смеялся и покряхтывал Александр, – Вымахала! Опять ты вымахала!
– Саша, – выдыхала Глаша, чуть не плача.
– А ты удивлена? Я же сказал, что приеду.
– Ты не писал.
– Ой, из меня такой писатель, – он посмотрел на вахтершу, – Во-от, сестренка! – потрепал Глашу, приводя в беспорядок и без того кучерявую шевелюру.
Он огляделся.
– У вас тут строго, не пустили меня. Пошли вон там сядем.
Они говорили и говорили. Саша то хмурился, то распрямлялся.
– А ты как, Саш? Что мы все обо мне да обо мне.
– Я... я хорошо. Работаю. Дом хочу. Ты ж знаешь, своего у меня не было. Вот и хочу, чтоб у моих детей дом был.
– У детей? Ты что женился? – захлопала она глазами.
– А че? Я парень хоть куда. Пошла б за меня? – спросил приосанившись.
Глаша наклонила голову, посмотрела исподлобья.
– Я?
– Ну да. Или староват?
– Не-ет, – замотала головой, – Не староват, – и тут же покраснела.
Он смеялся.
– Ох, Глафира. Нет, не женился. Буду ждать, когда ты подрастешь. А насчет нынешнего своего положения, не расстраивайся. Нам в жизни многое дается не просто так. Уж поверь, – вздохнул, – А завтра я тебя украду на утро. Договорюсь. Идем за сапогами. Я даже знаю куда.
– За сапогами?
– Конечно, я ведь еще тогда тебе обещал. А обещания надо выполнять.
На следующий день у Глаши появились новые черные сапоги, серое весеннее пальто и красивый голубой шейный газовый платок.
Они гуляли в скверах Ленинграда. Саша смотрел на нее спокойно и ласково. У него был приятный сипловатый голос. И сам он был такой симпатичный, такой взрослый и надежный. И Глаша рядом с ним становилась женственнее.
– Кто он тебе? – спросили девчонки из комнаты.
– Ааа ...Сашка-то? Жених, – ответила легко, не задумываясь.
А потом не могла уснуть, все думала: неужели Саша и правда за ней ухаживает? И в ее еще детской душе зарождалось новое непонятное ей самой чувство. Трепетное, неясное и зыбкое.
Иногда ей казалось, что все это она себе сочинила. А иногда казалось, что она умрет, если это не так.
И пошли дожди в конце марта.
– Знаешь, Глашка, а я люблю дождь. Он напоминает мне, что я из Питера, – вспоминала Глаша слова мамы.
Она еще не знала, что вокруг ее фигуры закрутилось колесо. О ней уже говорили в гороно. И Александр знал об этом, но не стал пока обнадеживать. И Юрка знал, с нетерпением ждал новостей от матери.
И скоро нужно будет принять Глаше очень важное в ее жизни решение.
***
Огромное спасибо от меня за поддержку донатами, за лайки и добрые слова!
Так тепло мне с вами... 🙏