Декабрь 1964 года был влажный, с легким морозцем. По утрам деревья покрывал иней, они стояли узорчатые и пушистые.
Глаша шла из гастронома, разглядывала нежнейшее кружево инея. Иногда снег бесшумно осыпался откуда-то сверху.
Она вытянулась, оформилась по-девичьи, тонкая, гибкая и изящная. Лет с четырнадцати у нее вдруг начали виться волосы, так, что непослушные завитки приходилось закалывать невидимками.
Она подолгу разглядывала себя в зеркале и сама замечала изменения. Вспоминала себя прежнюю – в куцем пальтишке, из рукавов которого торчали худые запястья, в нитяных чулках, в перевязанном через спину вытянутом пуховом платке.
Теперь прежняя ее ребячья мордашка с вздернутым носиком и большим веселым ртом преобразилась. Губы ее припухли, нос как-то выпрямился, пушистые ресницы обрамляли темно-зеленые живые и внимательные глаза. И глядели они уже совсем по-взрослому. В них стояло решительное, упорное, но еще озорное выражение.
В целом она осталась такой же – активной, доброжелательной, любознательной. Разве что болтать стала чуть меньше.
А сейчас, в зиму, на ней была надета белая пушистая шапочка, белые варежки, та же каракулевая шубка, те же сапоги от Дуси. Сейчас всё это было маловато, но не критично.
Глаша перешагнула порог своей коммуналки с трёхметровыми потолками и лепными розетками, с запахом щей и звуками репродукторов.
В коридоре стояли санки-плетёнки, это в комнату Альбины Прокофьевны и Костика заехала женщина с ребенком. Альбина получила отдельную квартиру в новостройке. Поговаривали, что по блату. Но Глашу это интересовало мало. Альбина – всего лишь вредная соседка, с вечно поджатыми губами и дулькой на голове.
У Татьяны, так звали женщину, заехавшую в ее комнату, имелась ножная швейная машинка "Зингер". Она неплохо шила. Глаша то и дело подхватывала двухгодовалого Василия, играла с ним, катала на санках. Татьяна была благодарна – кое-что шила Глаше и учила ее шитью.
Глафира вернулась из гастронома, стащила сапоги, прошла на кухню, крикнула.
– Теть Шур, я все купила!
Тетя Шура частенько болела, в магазин ей бегала Глаша. Но вышла из комнаты она не сразу, зато тут же появился Федя.
– Глашка, деньги давай!
Глафира вообще не реагировала на его слова, выкладывала продукты в холодильник.
– Слышишь, говорю, деньги давай! – Федя был полупьян.
– Что? А... Нее, Федечка, лимит исчерпан. Вот, я тебе тушенку купила, картошки и хлеб. Остальное копим тебе на диван. И очередь подойдет как раз.
– Не нужен мне никакой диван. Давай, говорю, мои деньги!
– А это видел! – протянула Глафира Феде кукиш.
– Ты...ты... Ты маленькая гадина. Где мои деньги?
– На месте, Феденька, на месте, – Глаша считала мелочь, сдачу для тети Шуры, – Десять, двенадцать, – подняла глаза на несчастного соседа, – Федь, не грусти ты так, мы сейчас с тобой чайку заварим и с вафельками, ладно? Только я переоденусь. А за деньги не волнуйся, я всё в тетрадочку пишу, полный отчет.
Глаза Феди оттаивали, плечи опускались.
– Ну, дава-ай, – вздыхал он примирительно, и констатировал, – Гадина ты, Глашка.
– Ага, – кивала она безразлично.
В коридоре – тетя Шура, вышла, кутаясь в пуховый платок. Глаша отдала ей сдачу.
– Че, Федька опять бушует? – спросила тетя Шура.
– Да нормально. Сейчас чайку заварю...переоденусь.
– Да я заварю, не спеши...
Когда Федя совсем начал спиваться, баба Шура решила забрать у него деньги. Чтоб не пропил, чтоб хватило ему на пропитание. "Пропадает же мужик на глазах!" Получал он пенсию по инвалидности. Сначала, вроде, он и сам согласился. Но вскоре начал мотать Шуре нервы, требуя деньги назад. Тогда деньги себе забрала Глаша.
Она уже совсем не боялась добряка-Федю, могла и приструнить, и поколотить при необходимости, могла уложить спать. А главное – понимала его. Понимала, как же хочется ему выпить, интуитивно находила пути унять это желание.
Дядю Леню по осени направили в командировку в Узбекистан. Отправили как технического специалиста с довольно большим коллективом с их завода. Там начиналась какая-то крупная промышленная стройка, обещали доплаты, а дяде, с выплатой алиментов, с содержанием Глаши и с его образом жизни на два дома, свой и Элин, денег не хватало. А еще, тем, кто туда поехал, обещали ускорить очередь на отдельное жилье. Их завод довольно хорошо строился.
О ликвидации коммуналок и «разуплотнении» центра тогда много говорили, это стало государственным приоритетом. Людей массово переселяли в отдельные квартиры в новых периферийных районах.
Вот и поехали рабочие в Узбекистан – в помощь, по обмену опытом и за собственной выгодой.
Леонид был возбужден. Казалось, что поехать ему хочется. А Глаша спокойно осталась одна. Деньги дядя Леня обещал ей переводить почтой, а с хозяйством она уж давно управлялась сама.
Да, уставала, бегала бегом, но такой жизнь она и представляла. По-другому не умела.
В школе она активно шефствовала над второклашками, состояла в комитете комсомола школы, училась на "отлично" . Те бытовые трудности, какие были у нее, никто из одноклассниц не замечал. Жизнь научила всему. А главное, научила определять свое место.
Она замачивала и стирала свое бельишко на рифленой доске в тазу, экономя даже мыло, училась у бабы Шуры печь пироги, брала их в школу, угощала девчонок. Лазала, как самая молодая, мыть общие окна в квартире. И делала все это легко, инициативно, умело или не очень, но всегда бодро.
– Ох, Глашка, шоб мы без тебя делали! – качала головой стареющая тетя Шура.
С татарчонком в школе так и воевали. Он учился в параллельном классе. Ту драку и валенок Юрки она ему не простила. А он изощрялся в школьном хулиганстве. Проделки его были мелкими, таскали его учителя к директору, ясно, стоял он на учете.
И Глаша понимала, что частенько своими хулиганствами он доказывает свою смелость именно ей.
– Да мне пофиг! – хвалился он после очередного привода к директору.
– Да потому что ты – слабак! Подумаешь, учителю не так ответил. Это и я могу, – Глаша подбивала.
Да, она мечтала наказать его сильнее. Пусть бы исключили его вообще. Пусть бы вытворил что-нибудь этакое. Вот тогда она будет довольна.
В конце декабря на уроке химии он поджег серу. Химичка показывала опыты, отвернулась ненадолго...и татарчонок прополз меж партами и серу подпалил. Это был последний серный опыт в жизни этой школы. На уроке был ад, запах стоял на всю школу еще очень долго. После этого случая подобные опыты отменили.
Татарчонка отправили в учебно-воспитательную спецшколу. Глаша потирала руки. Так ему и надо. Всего скорей, это ей он показал, что может даже и такое.
А через пару дней в школьном коридоре она услышала разговор учителя и маленькой плохо одетой женщины. Подол ее сзади почти мел пол, на ней – форменная фуфайка дорожного работника, платок. Ее широкое скуластое лицо с неправильными чертами и восточным разрезом глаз было красным, заплаканным.
Глаша поняла – это мать татарчонка, она просила за сына. Услышала лишь конец фразы:
– ... в подвале, а шестеро их у меня, с ночи на обочинах, вот и не досмотрела...
Глаша замедлила шаг с лестницы. Вдруг стало жалко ее, и татарчонка тоже жалко. Она виновата!
– Ты чего, Федотова? – толкнул ее в спину одноклассник.
– Я? Да иду-иду... А ты знаешь, где Садым – татарчонок этот живет?
– Ну, знаю. Но он теперь дома жить не будет, в спецшколе для трудных он. А тебе зачем?
– Да так...
Дома Глаша, растирая по лицу слезы, ругая себя, собирала крупы, продукты. Почти все, что у нее было, собрала.
Приехала по адресу: старые дощатые серые дома с окнами в провалах земли, вход, похожий на подвальный, пахнущий мышами и сыростью коридор. Дверь из сбитых досок открыла ей девочка лет семи, отдаленно похожая на татарчонка.
– На, это вам передали, – поставила Глаша холщовый мешок в ноги девочки.
– Кто?
– Не знаю, тетенька какая-то. Маме отдай, – Глаша уже поднималась по лестнице, а девочка так и осталась стоять в дверях.
Глафира оглянулась.
– Тебя звать как?
– Амина..., – моргала черными глазками девочка.
– Ты в школу ходишь?
– Нет, только после лета пойду.
– В нашу наверное, ну-у, где твой брат учился, да?
Девочка кивнула.
– Я тоже там. Найду тебя на следующий год, помогать буду, в первый класс за руку поведу, хочешь?
Девочка улыбнулась широко, глаза ее сузились, вздохнула и закивала.
А Глаша втянула морозный воздух носом и зашагала через дворы. Было очень жаль, что вышло всё так. И подвал этот угнетал. И думала она о том, что она счастливая. Ей очень в жизни везло.
Она еще не знала, что не суждено ей повести за руку в первый класс маленькую Амину.
Не знала, что вскоре и ее ждут большие перемены.
***
На Новый год приехал из Москвы суворовец Юра. Их отпустили на каникулы.
Приехал весь такой совсем другой. Черная шинель с красными погонами и латунными пуговицами, ремень с бляхой, шапка ушанка, уши которой он никак не хотел распускать, говорил – не положено.
Глаша бросилась ему на шею, почувствовала твердость погон и плеч, и сразу поняла, что Юрка здорово перегнал ее в росте. Они сидели у нее в комнате, на противоположных койках и болтали без умолку, потом пили чай, и трезвый на этот раз дядя Федя задавал очень серьезные вопросы.
В целом, Юрке учиться нравилось. Но Глаша поняла – не легко. Нет, учеба Юрке как раз давалась без труда. Тут другое – Юрка скучал по маме. Все суворовцы, скрывая это друг от друга, скучали по матерям. И если видели порой слезы на лицах друзей, слышали хлюпающий нос, лишних вопросов не задавали. Дети учились быть мужчинами.
Новый год отмечали у Юрки дома. Он пригласил Глашу. Мама его работала где-то в торговом порту, на приемке грузов. Уставала очень. Но к приезду сына накопила выходные. Стол был небольшим, не таким, как накрывали они всей коммуналкой, но тут было всё: холодец, закуски, торт и мандарины.
Глаша надела новое голубое платье – она практически сама его перешила из платья Дуси. Татьяна совсем немного ей помогла.
– Ох, как выросла ты, Глаша! – взялась за грудь тетя Лена.
– Я? Да это Юрка вымахал. Смотрите, – она схватила друга за локоть, прижалась спиной, – Смотрите, он уже меня как перерос.
– Да-а... Растёте, ребятки..., – как-то грустно сказала тетя Лена, – Ну, – ударила в ладоши, – К столу?
Каким же счастливым был Юрка! Как заботлива была его мама! Как весела была Глаша!
А потом они гуляли каждый день. Как-то стояли у гранитного парапета набережной, смотрели, как золотится под зимним холодным солнцем шпиль Петропавловки на противоположном берегу Невы.
А рядом вдруг начал располагаться скрипач: футляр, длинное пальто, смешная меховая шапка. Он долго готовился, стелил картон, встал на него, настраивал скрипку.
И вдруг зазвучала мелодия вальса. Он поплыл над Питером печально и нежно.
У Глаши загадочно блеснули глаза, она прикрыла их ресницами, слушая музыку, потом обернулась к Юрке.
– Юр, давай потанцуем.
– Ты чего? – дернул плечами, сунул руки в карманы, – Для кисейных барышень эти танцы.
– Ну, Юр... Давай, – взяла его за руку.
Он огляделся, вздохнул. Внимания на них никто не обращал. А Глашка закружилась вдруг, хорошо вальсируя. Вальсу их учила Ксения Васильевна в школе, еще в Союзном. Глаша подлетала к Юрке, подхватывала его, и он немного тоже танцевал с ней, уже улыбаясь, уже кружась не умело, но весело, никого не стесняясь.
Потому что все кругом уже улыбались, глядя на Глашку. И скрипач, и прохожие, и Питер...
Заснеженный Питер 1965 года тоже улыбался.
***
Снежная зима то вспыхивала ярким солнцем с легким морозцем, то вдруг теплела и размякала.
Страшная новость прилетела в начале февраля. Неожиданно, как снежный ком на голову.
Глаша вернулась из школы. Она спешила, собрались с девчонками на каток. Надо было перекусить, переодеться, схватить снегурки и бежать. К ней в ноги бросился маленький Василек.
– У-ух! Васюха! Холодная я...
– Глаш, – в коридоре ее встретила Татьяна, – Тут...тут..., – она оглянулась.
Из комнаты, держась за спину, слегка согнувшись, выходила тетя Шура.
Они переглянулись.
– Чего? – Глаша снимала шубу, – Случилось что ли чего?
Вася скакал рядом, Глаша взяла его за руку, помогала прыгать.
– Глафира, – произнесла тетя Шура, так она ее никогда не называла, – Дядька ведь твой помер.
Глафира легко улыбалась, продолжала поднимать прыгающего Васю.
– Ууу...есё ..., – требовал он, когда рука ее вдруг ослабла.
– Вася! – строго сказала мать, – Вась, в комнату иди, – повела сына.
А Глаша смотрела на тетю Шуру растерянно.
– Вот так, милая моя. Вот и жизнь... Молодой ведь. Ох, царствие небесное. Плачу...
А потом Глаша была в каком-то одеревенелом состоянии. Ждали Альбину. Так уж вышло, что связь с заводскими из Узбекистана держали через их телефон, в квартире Альбины телефона не было. Но о смерти бывшего мужа ей тоже сообщили. Два дня она провела у них на кухне, ждали новостей, распоряжений, звонили сами. Все были в напряжении.
Наконец, получили определенный ответ – тело Леонида в Питер не привезут, будут хоронить там. Пришло и предположение – холера. Но никто ничего определенного так и не сказал. Умерли двое с их завода.
Уж потом, когда вернется вся бригада, это предположение перерастет в уверенность. Заболели там многие, а умерли двое, в том числе единственный из родных Глафиры – Леонид Михайлович Наумов.
Надо отдать должное Альбине. Смерть бывшего мужа восприняла она, как горе. Плакала, повязала черный платок. Так бывает: при жизни не ценишь, а потом ...
– А что с Глашкой-то теперь? – растерянно как-то в дверях спросила ее тетя Шура.
Альбина оглянулась, перевела заплаканные глаза на Глафиру. И глаза эти были скорбные – ей жаль было девчонку.
– Не знаю, теть Шур. Мне б Костика поднять и выучить, – и пошла вниз по лестнице.
– И как теперь? Чего делать-то? – разводила руками тетя Шура.
Дела с Глашей закрутились быстро. Она даже не успела никому написать. Ни Саше, ни Юрке, ни в Союзный. О смерти ее опекуна тут же узнали в школе.
Глашу вызвали в кабинет директора. Там уже сидела чужая женщина со взбитыми буклями над гладким лбом, неприветливым взглядом, хоть и смотрела на Глашу с вымученной ненастоящей улыбкой.
– Ну что, девочка, собираем вещи и отправляемся?
– Куда? В детдом?
– Ну, для детдома ты уж слишком взрослая. Определили тебя в ГПТУ. Будешь профессию получать. Это же хорошо, да?
– Какую?
– Ну, это уж там определят. Ткачихи, а может швеи. Нужные Родине профессии! А еще полное гособеспечение, трехразовое питание, место в общежитии, форменная одежда и даже стипендия. Директор тебя хвалит, значит учиться будешь хорошо, хоть и не закончила восьмой, но пятнадцать есть, берем.
– Я не хочу ткачихой, я врачом стать хочу...
– Врачом? Ууу... Ишь ты! – закатила глаза сотрудница опеки, – Ну, там видно будет. Поехали.
– Куда? Я не могу сейчас, у меня уроки... , – она шагнула к столу, – Я в школе хочу остаться, Инна Борисовна, Клавдия Семеновна, – смотрела Глаша умоляюще на директора и завуча.
– А можно ее оставить до конца третьей четверти? Или хотя бы..., – несмело вступилась за неё завуч.
– Вы отвечать будете? – нахмурилась сотрудница, – Поймите вы, теперь я за нее отвечаю. Опеку просила соседка, но она стара, ей отказали. Да и вообще, дело это долгое. Все равно в интернат ехать придется, в ПТУ оформлять.
Вся эта ситуация просто ошарашила Глашу. Притупила, оглушила сознание действительности. Как будто происходящее было не с ней, а с какой-то другой девочкой.
Вез их коренастый шофер, поздоровался с Глашей за руку. Лицо его было темное, усталое. Глаша не плакала, прощаясь, хоть и вовсю ревела тетя Шура. Она что-то говорила ей, но Глаша собирала вещи, кивала, плохо слышала и соображала.
– Дядь Федь, деньги куда?
– Шуре отдай, – кивнул он, а потом взял у Шуры, отсчитал часть, протянул Глаше, – Это тебе, возьми.
– Нет, ты что!
– Возьми! – подошел, сунул в чемодан.
– Спасибо, дядь Федь.
Женщина из опеки торопила, помогала. Пришла и Татьяна, тоже начала помогать. А тетя Шура помогать была не в состоянии. Решили, что остальное до времени заберут они.
– Это не надо. У нас такого добра..., – отложила в сторону сотрудница самолетик "Глаша".
Глафира взяла самолет и положила назад. Женщина опять упрямо выложила его.
Тогда гаркнула Татьяна, грубо и жестко. Самолетик взяли, но сотрудница рассердилась еще больше и в машине уже не разговаривала с Глашей.
Зато водитель обернулся, подмигнул.
– Не робей, девчуля, жить ведь везде можно.
Хотелось ответить: "А учиться?"... Но ком стоял в груди... комната... ее комната. Она даже и не думала, что так привыкла к этому своему углу. А с учебой... она еще и сама не поняла, что там с учебой. И думать сейчас ни о чем не могла.
Она прижалась лбом к холодному стеклу, смотрела на знакомые улицы Питера. За запотевшими окнами магазинов клубились людские тени, люди шли по тротуару, машины ползли по слякотным дорогам, бежали школьники...
Глаша, отстраненная от реального мира, не размышляла, она просто сердцем ощущала свою беспомощность. Вот еще совсем недавно она была частью этого. Она же сама приехала сюда. Одна приехала. Устроилась и живет.
Она представляла себя совершенно свободной и самостоятельной. Все дороги – перед ней. Иди, выбирай.
А все оказалось пшиком. Вот ее взяли и определили. И не спросили ее желания. Просто везут. И ей уже не интересно даже – куда. Пусть.
Тихая и тупая боль накатывала на сердце. Скорей бы миновал этот горестный полный разочарований день.
Она закрыла глаза, не желая видеть эти улицы, не желая видеть город.
Мечты мечты... голова пустая.
"Девочка плачет... а шарик..."
А "шарик улетел" сам, это даже не она веревочку опустила.
***