Мартовская серая мгла низко лежала над Ленинградом, почти на самых крышах. Казалось, что солнце вообще не хочет никакой весны.
Глаша вышла из автобуса. Она только что побывала в бывшей своей коммуналке, повидалась со своими, забрала кой-какие вещи. Ее комнату отдали старичку-ветерану, и ее сейчас это даже согревало.
Ехала она с плохими вестями – передали ей письмо из Союзного – умерла тетя Сима.
Тетя Сима...
Та, которая не отдала когда-то ее, оставшуюся без родителей, в детдом, дала ей путевку в жизнь, собрала в дорогу и отправила в Ленинград, та, которая была ниточкой, связывающей Глашу с детством. Тем легким шлепком отправила в новую жизнь.
Она шла по тротуару, взглянула в сторону интерната. Ей очень нужно было побыть одной сейчас, идти в общежитие не хотелось.
У Глаши еще были личные деньги, и она спустилась в тихое полуподвальное кафе. А полупустое затемненное помещение вдруг оказалось теплым и уютным. Под потолком тут горели тусклые лампы, столы с железными витыми ножками стояли далеко друг от друга. Она никогда не заходила в такие места, казалось, это они ей не по карману.
Ей налили кофе со сгущенкой в керамический стаканчик, она взяла вкусную пышку в сахарной пудре на блюдечке. Вместо салфеток здесь была нарезанная бумага.
Она села за стол, глотнула кофе, посмотрела в высокое окошко. Вечернее солнце попадало в мозаичную часть окна, свет преломлялся и повторял окно на лепном потолке.
У Глаши наступало время взросления, осознавания себя. Уходило радостное удивление жизнью, некая смелость и бесшабашность, бузусловное ожидание счастья.
И если у кого-то это взросление происходит постепенно, шаг за шагом, то Глашу оно вдруг хлестнуло, как отпущенная впереди идущим ветка в лесу.
Как хотела она скорее повзрослеть!
Да, хотела. Потому что желала независимости, не понимая, сколько добра делают для нее окружающие ее люди. Казалось, они должны быть счастливы просто так, от одного ее присутствия.
Нет, она, конечно, уже давно поняла, что за добро нужно платить. И казалось, что платила сполна. И все взрослые должны это понимать. Но увы... Взрослые не наделены божественной проницательностью, далеко не всегда суждения их мудры, мысли верны, а приговоры справедливы.
Неужели душевная боль — неотъемлемая часть этого самого взросления?
Теперь мир уже не казался таким уж заманчивым и прекрасным, да и Ленинград показал и другую свою сторону.
Глаша отломила булку, положила в рот. Сладко... так сладко, что хочется плакать. Почему?
Наверное, в этом кафе Глафира прощалась с детством и иллюзиями. Здесь она сбросила свою самоуверенность с пьедестала, здесь дала себе слово, что теперь пойдет по жизни так, как дано ей судьбой, как подсказывает отзывчивое ее сердце.
Пойдет сама. Надеятся ей не на кого. Разве что... разве ...
Она посмотрела за окно.
Она всем сердцем любила этот город. Ей хотелось заглядывать в каждый двор, гулять по набережной, стоять на мостах. Она замирала, когда вечернее солнце попадало в стеклянные шары фонарей на Невском, любовалась скульптурами, мраморными львами, гладкими колоннами и гранитными ступенями.
Ленинград ей поможет.
Она вышла из кафе, вдохнула полной грудью и зашагала к общежитию.
Там девчонки, там Надя, она обещала ей помочь с химией ...
Видимо, там предстоит ей начинать самостоятельную жизнь.
***
Наставница ей доверила самостоятельную работу. Глаша водила челноком, жала на педали, ткацкий станок стрекотал.
Где-то за гранью усталости и разочарования нашлась ещё грань, а потом ещё и ещё. Глаша привыкла работать, и работала честно. И тут, на ткацком производстве, это уже оценили.
Нити тянулись - тянулись, превращались в ткань, и путаные разрозненные мысли Глафиры постепенно обретали смысл.
"Жизнь — это полотно, которое мы ткем на станке времени, используя нити наших выборов и поступков» – где-то прочла она, запомнила и сказала эту фразу однажды наставнице Людмиле.
– Ого! Красиво как. А ведь и верно. Ну-ка, повтори, – открыла рот Людмила, а потом часто просила: " Скажи еще про жизнь-то. Ведь в точку про нас, про ткачих."
Глаша не спорила, повторяла.
Через несколько дней Фаина – их куратор, вдруг спросила ее, перекрикивая ткацкий станок:
– Ты в школу возвращаешься что ли?
– Я? В какую?
– Ну, не знаю. Вчера о тебе разговор шел. Вроде, переводят.
– Меня?
– Ладно, потом скажут.
Глафира водила челноком и всё оглядывалась на уходящую Фаину. Что там решается? Ошибка какая-то? Или...
Но в учебном корпусе после обеда ее вызвали к директору. Оказалось, что за нее хлопотала в отделе образования Римма Сергеевна, учительница. Собирала документы и справки, доказывая, что данной ученице надо обучаться в общеобразовательной школе.
Оказалось, это возможно. И ее могут отправить в школу-интернат общего типа для сирот, для обучения по основной программе в восьмом классе.
Дальше - больше. Она поговорила по телефону с Риммой Сергеевной и выяснилось, что за нее хлопочет Александр и Елена Николаевна, мама Юры. А в воскресенье тетя Лена приехала к ней сама.
Глаша спустилась в общежитии вниз. Тетя Лена сидела на скамейке, усталая и понурая. И тогда Глаша вдруг поняла, что тетя Лена очень скучает по сыну.
– Слушай, Глаш. Юрка... Он звонит и звонит. Никогда столько не звонил. Уже грозит, что училище бросит, сбежит, если...
– Что если? – напряглась Глаша, крутила пуговицу на легком халатике, уже догадываясь, о чем пойдет речь.
– Он просит, чтоб я взяла опеку на тебя. Ну, или над тобой... Я узнавала уже. Можно. Медкомиссию мне надо проходить, документы твои, и...
– Нет, теть Лен, – перебила ее Глаша.
– Нет? – тетя Лена не ожидала, распрямилась, посмотрела на нее озадаченно.
– Нет. Не надо никакой опеки. А Юрке я сама напишу.
– Но почему, Глаш?
– Не надо, – отвернулась Глаша, помолчала, а потом обернулась к Елене, – Вы... Вы такая добрая. Вы простите меня. Но... Я ... Понимаете, я должна сама. Я не могу так больше. Раньше могла, я же меньше была, а теперь – нет. Мне казалось, я – радость для всех. А Юра он... Он такой... Он ведь всё готов отдать, лишь бы помочь, даже..., – она хотела сказать "даже мать", но поняла, что это уже лишнее.
– Глаш, но ведь ты совсем одна, у тебя никого нет, – сомневалась и жалела ее тетя Лена.
– Именно так. И пришла пора это принять. Я ведь давно одна. Меня чужие люди взяли, а должна быть в детдоме. Да и дяде я особого счастья не принесла. Мешала, скорее. Не хотел он меня брать – приехала, как снег на голову. А вот сейчас ... Как раз сейчас всё правильно. Я в школу-интернат перевожусь. Там и школу закончу на гособеспечении. Я смогу, не сомневайтесь. Вот восьмой догоню... отстала... Счастье, что я в Ленинграде. Уже – счастье. Это ведь родина моя.
– Глаша... Ох, Глаша! – и несмотря на это восклицание показалось Глаше, что тетя Лена вздохнула облегченно.
Глаша теперь понимала всё. Нет, ответственность за другого человека – это всегда ответственность, труд и забота. И не каждому такая забота по плечу. Это раньше ей казалось, что она – этакий подарок.
Увы... взросление пришло. И радоваться ей никто не обязан. Да и близкими с тетей Леной они не стали. Просто она – мама Юрки, которую Глаша немного даже стеснялась.
А Юрка... Юрка ... Он надеется. Он, наверняка, надеется, что когда-нибудь меж ними вспыхнет чувство. Возможно, оно у него зародилось уже давно, оттого и давит на маму.
Но Глаша ... Глаша уже вздыхала, когда думала о Саше. Вот его она могла представить своим героем. Но не Юрку... Юрка – друг. Самый верный, самый надежный и самый любимый, но друг.
– Такое мое решение, теть Лен. Я не передумаю. Но я к Вам буду приезжать, чтоб Вы не очень скучали по Юре. Хорошо?
Тетя Лена заплакала и обняла ее.
– И я ... И я приеду. Конечно, девочка моя. Но ты подумай, подумай еще ... А может ...
***
***
За высокими стенами суворовского училища, за командно-пропускным пунктом с дежурными, бежало время у Юры Пахомова.
Он подружился с Дыбовым Димой, курсантом из Костромской области. В казарме их кровати стояли рядом. И даже, когда на третьем курсе их перевели в другой корпус, они постарались быть вместе.
Уходили шалости, сглаживались конфликты, убывала тоска по дому. Недавние мальчишки учились дисциплине, поглощали науку – становились мужчинами.
Но случилось то, чего совсем не ожидали.
– Ну? – вскочил Димка с табурета в широком длинном коридоре, где поджидал Юру.
– Не знаю..., – Юрка шагал понуро, хмурил брови.
– Че сказали-то? Отчислят?
– Ничего не сказали. Отчислят, наверное.
Случилось у них происшествие в роте: Юрку на площади Москвы остановил патруль. Быстро выяснилось: курсант суворовского училища – в самоволке. Через дыру в заборе Юрка сиганул на ближайший телеграф, как только получил письмо от Глаши о том, что ее забрали в ГПТУ.
Он не дозвонился первый раз, и не попался, но дозвонился со второй попытки. И тоже все прошло тихо. Возвращался с третьей самоволки, расслабленный, довольный тем, что с мамой поговорить удалось, что она согласилась. И на этот раз попался – вывернул из-за угла прямо навстречу патрулю. Не побежал, и сам не понял – почему? Стыдно было бегать.
Ему долго выговаривал командир роты, кричал, стыдил. А теперь Юрка вышел с педсовета, где решалась его участь.
– Значит, соскучился по маме, Пахомов. Да? Плакаться бегал?
– Никак нет! – стоял на вытяжку Юра.
– Тогда зачем звонил?
– По делу.
– И по какому ж делу?
Юра молчал.
– Тебе задали вопрос, курсант, отвечай!
– Я забыл по какому.
– Ах, забыл. Ну-ну...
Его участь была незавидной. В роте все понимали: самоволка – это отчисление.
– Че сказали-то? Отчислят?
– Ничего не сказали. Отчислят, наверное.
– Да ё-моё! – тянул Димка, – Нет, ну ты ж за правое дело пострадал. Да ё-моё!
Они переодевались в спортивную форму, по распорядку у них – спортгородок.
– Юр, – Димка никак не мог успокоиться, – А они спрашивали, зачем звонил? А?
– Спрашивали, – Юрка шнуровал кеды, был хмур.
– А ты? Ты сказал?
– Нет. Это мое дело.
– Как? Как не сказал! Во, дурак! А как же лётное, Юр?
– Ничего, инженером выучусь. Глашка так и хотела.
– Во-о, дурак! Во-о..., – Дима качал головой.
Они пускались с лестницы всей ротой.
– Ой, забыл. Догоню сейчас, – вернулся Юрка в казарму.
На спортплощадку прибыл с опозданием, получил втык от старшины и отжимался лишнюю сотню. Отжимался, падал лицом в землю, но был чрезвычайно довольным.
Юрку лишили весенних каникул, оставили в казарме натирать паркет. Он был и счастлив – остается в училище, и огорчен – не увидит Глашу.
Чуть позже он узнал, что нарушая законы дисциплинарного устава, Димка явился на педсовет. И его как-то пустили и выслушали. Он и рассказал преподавателям, зачем бегал Юрка звонить матери: его девчонка – сирота, отправили ее куда-то не туда. А он уговорил мать девочку эту взять под опеку.
А теперь Юрка остался в казарме один. Он натирал длинные тридцатиметровые паркетные коридоры мастикой, тер их тяжелым полотером "Машка" и, конечно, думал о Глаше.
Так жаль, что нет его сейчас рядом с ней. Ей поддержка нужна очень, а он тут трет полы. Но он сделал все, что мог сделать сейчас, в этой ситуации. И мама заберет ее. Обязательно заберет. И Глаша будет ему благодарна.
Любовь Юрки была мукой, трепетом и тайной даже перед собой. Иногда он тупел, не мог справиться с собой, так хотелось сказать или написать Глаше о своей любви. И он писал. Писал, потом перечитывал эти письма, и казались они ему пошлыми и глупыми, он рвал их.
Но он никому не жаловался, он просто любил, душил в себе чувства, старался уйти от мыслей о ней. Но будущее свое он не представлял без нее. Без самолетов и без нее – не представлял.
Вот и натирая полы, улыбался, вспоминая их встречи в ящиках у гастронома, их прогулки, каток, ту драку за сарайками, свои танцы перед больницей, вальс на Неве ...
Он ждал вестей от мамы, но первым пришло письмо от Глаши. Не удержался, разорвал прямо на лестнице по дороге в казарму, начал читать прямо на площадке. А потом прислонился в угол, прочитал еще раз... потом еще...
Глаша отказалась идти жить к его маме. Ее перевели в школу-интернат, вернулась в восьмой класс. Она подробно писала об интернате, о девчонках, об учителях:
А в конце:
" Я так благодарна тебе, Юр, и маме Лене. Но время пришло быть мне самостоятельной. Я не хочу быть обязанной никому. Пора становится взрослой. Вот ты взрослеешь, и я должна. Сама должна.
А мы с тобой останемся друзьями. Лучшего друга у меня никогда не было и уже не будет. Дружба – это даже сильнее, чем любовь, правда? Она не на чувствах, а на отношении друг к другу. Поэтому она не подвластна разным страстям.
Даже если ты когда-нибудь встретишь свою любовь, и я когда-нибудь встречу, мы останемся друзьями. Я очень хочу, чтоб было именно так, Юр.
Ты согласен со мной? ..."
Он присел в углу лестничной площадки и просидел там долго. Потом медленно поднялся, пришел в казарму и, нарушая распорядок, бухнулся на койку.
Ответ он писать не мог. Не знал, что писать ...
***