Как было бы тяжело маленькой семье, не окажись рядом Анны Андреевны. Тётка Зина по-прежнему опекала мальчонку, но он становился взрослым, и не так сильно нуждался в присмотре. А вот аппетит его рос постоянно. И если бы не супы из банки, и не галеты, что носила ему Игнатьева, сил у парнишки просто не было бы.
Глава 1
Глава 2
Пару раз он тайком от соседки приносил что-то ослабевшей матери. Но Тамара отказывалась от гостинцев. Куда важнее для неё было, что сыт её ребёнок.
- Не обманывай Анну Андреевну, она тебе верит! Не дай Бог кто узнает, что еду выносит. Несдобровать ей тогда! Потому не выноси ничего из комнаты, делай, как она говорит!
Игнатьева кормила парнишку два или три раза в неделю. Благодаря таким обедам, свою порцию хлеба мальчик мог оставлять на вечер. Трудно ведь было уснуть на совсем пустой желудок. Но стоило пожевать хлеба, как становилось легче.
А потом гостинцы от соседки прекратились. Каждый третий день мальчик радостно предвкушал – вот сегодня Анна Андреевна принесёт банку с супом или кашей и мясом. А может быть, будет кисель, такой густой и сладкий, что им можно насытиться до вечера. Но еды не было ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.
И каждый день стал похожим на другой – было голодно, тоскливо и беспросветно. Почему-то Сене стало казаться, что ежедневная норма хлеба по карточке, стала гораздо меньше. О том же говорили и соседки на кухне.
Лишь Анна Андреевна никогда не принимала участия в этих разговорах.
"Стало хлеба меньше по карточкам, вот она и не зовет к себе", - думал мальчик, чуть не плача. Он был умным парнишкой, и понимал, что чужая, по сути, женщина и не должна была отдавать ему свою еду, рискуя положением, работой, а, возможно, и свободой.
Из-за сильнейшего голода, мальчик порой забывал о своем главном горе. Ведь совсем недавно погиб его отец. Но мысли о еде настолько прочно забивали его голову, что сын даже не мог горевать о папе.
А потом и вовсе стало происходить странное. Не так много свободного времени было у соседки. Работницы завода работали в две смены, и Игнатьева приходила домой, чтобы поспать.
Последнее время её мучил кашель, очень сильный. Об этом постоянно шептались соседки.
- Она ж туберкулёзница, точно говорю, - говорила тётка Зина, - ей как-то письмо пришло от сестры. Я вообще-то чужих писем не читаю, но оно выпало из конверта, я и глянула краем глаза. Так вот у них там половина села вымерла от проклятой чахотки.
- Да то ж совсем другой кашель, - пожимала плечами Вера, - холод у них страшный там на заводе, вот и простудилась.
- Туберкулёз, туберкулёз, точно говорю! Помяните моё слово, - зловеще повторяла тётя Зина, - эта вобла всех нас тут заразит!
Стала Игнатьева уходить из дома – вроде как по карточкам хлеб получить, но возвращалась она всегда без хлеба. А однажды, вопреки обыкновению, разговорилась с одной из соседок. Та говорила, что на рынке можно мёд раздобыть. Или деньгами, или на карточки хлебные меняют.
Разговор этот услышал Арсений. Он всегда незримо следовал за соседкой – подглядывал, подслушивал всё, что можно, в надежде, что узнает ответ на свой вопрос – будет ли снова еда?
Услышав про мёд, Сенька аж почувствовал во рту сладкий привкус. Он был уверен, что Анна Андреевна вернётся с банкой лакомства и накормит его, как бывало раньше.
Парень все глаза проглядел в окно, а соседка всё не возвращалась. Но вот послышались в подъезде её шаги, и снова Сеня ощутил вкус мёда. Он уже был такой явный, ах, скоро-скоро Анна Андреевна угостит его медком.
К великому разочарованию мальчика, женщина вернулась домой с каким-то странным предметом. Он был похож на вазу, абсолютно пустую и очень уродливую.
Изводимый любопытством, мальчик впервые в жизни стал подглядывать за соседкой в замочную скважину. Она извлекла из кармана кружку! Абсолютно обычную, невзрачную кружку – зачем она ей? Да у Игнатьевой целый сервис из тончайшего фарфора! А еще несколько обычных белых чашек? Не умом ли тронулась соседка?
***
А спустя месяц, Сеня решил, что Игнатьева, и правда, сошла с ума. Проследив за ней, когда она очередной раз отправилась на рынок, мальчик увидел странную картину. На рынке стояла девочка лет десяти. Руки её были красные от холода. Она даже не могла спрятать их в рукава, так как держала картину. Совершенно обычную репродукцию, ничем не примечательную, да ещё и потрёпанную.
Мальчик собирался и дальше скрываться. Он точно не хотел, чтобы соседка его обнаружила. Но у него не было больше сил сдерживать своё детское негодование. Он кинулся к соседке в слезах и встал перед ней в воинственную позу.
- Арсений? Что ты тут делаешь? – удивилась Анна Андреевна.
- Вы отдали карточки за эту вот гадость! – в отчаянии завопил парнишка.
- А ну замолчи! – шикнула женщина на мальчишку, схватила за руку и повела в сторону.
- Не буду молчать! Не буду! Не буду! – орал он.
Анна Андреевна поволокла мальчишку за руку. Они тянула его, озираясь по сторонам.
- Арсений, сынок, давай поговорим. Но если ты не прекратишь кричать, я тебе ничего не скажу! Просто отведу к матери, а там уж пеняй на себя.
Мальчик и женщина отошли, наконец, в сторону, подальше от любопытных глаз. Анна присела на корточки рядом с Арсением и заглянула в его глаза.
Женщина стала рассказывать, как на работе узнали про то, что она выносила еду из заводской столовой. За это предусмотрена более суровая ответственность, но на первый раз передового работника простили, и делу не дали ход. Но приносить супы и кисель для Арсения Анна больше не могла.
В тот момент мальчик густо покраснел. Ах, вот почему соседка перестала его кормить!
- Я очень сильно простудилась, стала кашлять, - продолжила рассказ женщина, - а в моей родне многие умирали от заболевания лёгких. В моём случае вылечиться ещё можно, вот только нужен мёд.
- Почему ж вы его не купили? А притащили домой эту страшную вазу?
- Потому что её продавала та самая девочка. Ты её видел. У неё нет родителей, она живёт с бабушкой, которая вот-вот умрёт. А ещё у неё есть маленький братик, твоего возраста или даже младше. Арсений, они тоже очень-очень хотят есть. Также, как и ты. Даже сильнее.
- Анна Андреевна, я не знал…
- Она стала продавать всё, что есть в доме. Вот только ничего хорошего у них нет, за что можно было бы выручить деньги или хотя бы обменять на продукты. И никому не нужны были ни её ваза, ни чашки, ни картина.
- Только вам, - прошептал он.
- Да и мне они не нужны, неужели, не понимаешь? Но я каждый раз отношу ей карточки, и она радуется, думая, что я покупаю нужную мне вещь.
- А девочка и её брат получат больше хлеба.
- Да, Арсений, верно! Но я не могу накормить всех голодных детей на свете, хотя и очень хочу.
Как же стыдно стало мальчишке! Так сильно, что он не мог произнести и слова, только плакал и прерывисто дышал. Ему уже было 8 лет и он многое понимал.
- Идём домой? – ласково спросила Анна Андреевна и протянула Сене руку.
- Идём, - только и сумел сказать мальчик.
Они шли за руку, и обоим на душе было спокойно. Конечно, не так, как могло быть в мирное время, когда желудок не сжимается от голода, а на сердце нет тоски по убитым родным. И всё же они возвращались домой с лёгким сердцем. Вот только там их поджидала очередная беда.
Тамара, узнав о смерти мужа, слегла. Порой она чувствовала себя лучше, но чаще хорохорилась ради сына. Невероятных трудов ей стоило держаться и прятать от мальчика болезнь.
- Шатаешься по улицам с этой воблой, а мать помирает! – в сердцах выкрикнула тётка Зина, увидев, что мальчик вернулся домой с Анной.
- Как помирает? – побледнел Арсений.
- А так! Сжирает твою мамку что-то изнутри! Не так от голода худеет, как от хвори неведомой. Опухоль, говорят, какая-то. Вот она растёт, а Томке всё хуже.
Кинулся мальчик к матери и ужаснулся при виде её. Это ж как он мог не замечать неестественной бледности кожи и этих синих кругов под глазами? Почему не видел выпирающих костей, видимых, даже под домашним платьем?
Корил себя мальчик, а соседка Зина ещё масла в огонь подливала. Всё говорила, что он по улицам шатается вместо того, чтобы о матери подумать.
- Тёть Зин, неужели, никак нельзя помочь? – кусая губы в кровь спрашивал Сеня.
- Лекарство нужно, таблетки какие-то, доктор написал, - вздохнула соседка, - но где ж его сейчас добудешь? Да и в больнице нет, многие лекарства на фронт ушли.
Арсений держал в руках крохотный листок, на котором карандашом было написано название таблеток. Что толку от этого листка, если лекарства этого нигде не добыть? Сидел мальчик у кровати, где спала его мать, и глотал слёзы от боли и бессилия.
Как же хотелось ему в этот момент с кем-то поговорить! И в тот момент Арсений подумал, что есть единственный на свете человек, который помог бы ему облегчить душу. Набравшись смелости, он постучал в дверь соседки Игнатьевой.
Весь вечер рыдал он в её комнате. Анна Андреевна что-то говорила мальчику и гладила его по голове. Он толком и не слышал её слов, и всё плакал, плакал… Так и заснул на кушетке, а перед тем, как провалиться в сон, подумал, что зря эту чуткую женщину называют сухой и бесчувственной. Ведь никто другой не умел так слушать и доносить слова до сердца, как она.. Он же ревел, как девчонка в её комнате, а потом ушел к матери.
Но когда вечером соседка постучалась в его комнату, и протянула лекарства, Сеня разрыдался снова. Он кинулся обнимать женщину, и бесконечно её благодарить.
Целыми днями сын находился у постели больной матери. В какой-то момент ей будто бы стало лучше. Однажды, когда Тамара заснула, в комнату вошла Зина.
- Зря я зуб точила на неё, - тихо произнесла женщина.
- На кого, тёть Зин? – удивился Арсений.
- На Игнатьеву, соседку нашу.
- Да, тёть Зин, это она лекарства достала. Уж не знаю, где она их раздобыла.
- Не последний человек она на заводе, стало быть, и связи имеются. И не в том дело. Как увидела я, какой сервиз из комнаты она вынесла, так и ахнула. Это ж редкий фарфор, такого и в мирные времена купить негде было. Спросила я её, откуда ж красота такая, а она говорит, память от матушки.
- Да, я видел эти чашечки. Очень красивые.
- Эх, красивые! Вот только вернулась она без сервиза своего, зато с лекарствами. У меня аж сердце прихватило, чуть не разревелась. Каким человеком оказалась Анна, и не вобла вовсе!
Не знал тогда Сеня, что и сказать. Он уже много раз благодарил Анну Андреевну и знал, что будет много раз благодарить потом. Но в тот момент у него будто бы кончились слова. Да и вряд ли они были нужны.
Первые недели после приёма лекарств казалось, что Тамара пошла на поправку. Оттого и неожиданным был её уход. Накануне вечером женщине стало хуже, она еле заснула, но стонала во сне. А утром уже не открыла глаза. Когда сын подошёл к матери, она уже не дышала.
Все жильцы дома номер шесть по улице Комсомольской скорбели вместе с восьмилетним сыном Тамары Лисицыной. Каждую минуту кто-то находился рядом с Арсением, но он тянулся только к Анне. Её он держал за руку, лишь её слова и прикосновения давали ему нужное утешение и тепло.
Соседка была с мальчиком постоянно. Она говорила с ним, отвечала на вопросы и рассказывала о своей жизни. Это отвлекало Арсения от грустных мыслей, и он понемногу приходил в себя. Порой он засыпал в комнате Анны, и она не беспокоила его до утра.
За эти месяцы Сеня многое узнал об этой женщине. Конечно, она не сообщала подробности, не предназначенные для детских ушей, но рассказала, что у неё был ребёнок, которого воспитывала её мать. Замужем она не была, прижила дитя.
Они жили в деревне. И во время вспышки туберкулёза маленький мальчик умер. Ему в ту пору было всего четыре года.
Анна работала на заводе и была ценным специалистом. Она приезжала в деревню всего три или четыре раза в год. Похоронив сына, женщина решила забрать в память о нём сервиз, из которого еще тогда трёхлетний малыш разбил чашку.
Тогда мать уговорила её забрать её собственный сервиз – тот самый, бледно-зелёный фарфоровый. Он считался семейный реликвией, сохранившейся с дореволюционных времен, когда мать Анны работала в богатом доме и те перед отъездом за границу подарили ей сервиз. Удивительно, но на нём не было ни единого скола.
- Забери его в память обо мне, - сказала тогда мать, и её слова оказались роковыми. Ведь в тот день они с дочерью виделись последний раз. Женщина тоже болела туберкулёзом. Её состояние не казалось тяжёлым, организм боролся с недугом, но жизненных сил оказалось недостаточно. И через три месяца после смерти внука, она тоже умерла.
Не только о грустном рассказывала Анна Арсению. Она говорила об учёбе в техникуме, о работе. Мальчик спрашивал, почему она так и не вышла замуж. Анна грустно пожимала плечами и говорила, что всегда была слишком увлечена профессией.
Рядом с ней Сеня чувствовал себя под защитой взрослого человека. При этом он сам ощущал себя взрослым. Анна была с ним честна и открыта.
Что стало бы в то время с Сеней, если бы не её поддержка, трудно и представить. А когда встал вопрос об определении мальчика в интернат, она сказала, что готова оформить усыновление. Благодарности Арсения не было границ, и это чувство к приёмной матери он сохранил на всю свою жизнь.
ЭПИЛОГ
Анна Игнатьева усыновила Сеню, и они остались проживать в той же коммунальной квартире. Им оставили те же комнаты. У них были невероятно трогательные, тёплые отношения. Повзрослев, Арсений говорил, что его приемная мать была ему самым лучшим другом, причём с самого детства.
Он признавался, что никогда и ни с кем не мог быть так откровенен, как с ней. И от неё ощущал то же самое.
Анна никогда не была замужем. Она посвятила свою жизнь работе, а затем у неё появился новый смысл – приёмный сын. Арсений пошёл по стопам своей Анны – получил техническую специальность, но в ВУЗе, а не в техникуме. Он женился, у него родилась дочь Надежда, которую Анна считала своей внучкой. Эта история записана со слов той самой Надежды.
Спасибо за прочтение. Другие истории можно прочитать по ссылкам ниже: