1932 год
Глафира стояла у калитки и смотрела на пустую дорогу, выглядывая своего мужа Прохора, который задерживался у брата.
Тут из избы выбежала Анютка, их семилетняя дочь и, подбежав к матери, спросила:
- Мама, а папа скоро вернется? Он обещал, что мы с ним на речку купаться пойдем и он меня плавать научит.
- Скоро, - улыбнулась Глафира, хотя испытывала какое-то непонятное беспокойство. - Скоро придет и научит тебя. Будешь плавать как рыбка. А пока сбегай к Ваське, он заходил за тобой.
Дочка убежала, а Глафира облокотилась о забор и задумалась.
Глафире были неприятны мысли, которые крутились у неё в голове. Нет, ерунда всё это, какую-то чушь она себе надумала и сама себя ревностью изводит. Вот чего, спрашивается? А всё из-за вчерашнего вечера...
Она видела взгляд Прохора, обращенный на Софью, и глядел он на неё не как на невестку, не как смотрят на жену брата, а как-то по-другому. Как когда-то глядел на неё, на Глафиру...
Софья была женой Ефима, младшего брата Прохора. Разница у них всего в один год, но женились братья в один день. Прохор и Глаша с родителями его жить остались, а Ефим перебрался с женой в добротный дом его покойной бабушки.
Но если жизнь Глафиры с Прохором можно было назвать счастливой и спокойной, то у Ефима и Сони не всё так гладко было.
А всё оттого, что Фимка ветренным был, непостоянным. Он своими золотыми руками хватался за любую работу, но никогда нигде не задерживался. То в город на заработки сорвётся на неделю, то в райцентр уедет на какую-то подработку, то просто с мужиками на случайную работу наймется. Возвращался он домой изрядно потратившись, ведь при всём своём трудолюбии он был необыкновенно щедр - за его счет гуляли другие мужики.
Ворчала на него Софья, а тот с подарком да лаской к жене приедет, обогреется подле неё, а затем опять с места срывается, будто дома ему навозом намазано. Сколько уж слёз Сонькиных повидала Глафира, и она понимала её - хотелось бабе спокойствия, чтобы муж рядом был, чтобы уверенность в завтрашнем дне была, а с Фимкой как на пороховой бочке - не знаешь, когда рванет и куда его в очередной раз понесет.
Тут она увидела свекровь, которая возвращалась от подруги, с которой чаевничали. Марьяна Васильевна, подойдя к ней, поинтересовалась:
- А чего ты тут? Кого выглядываешь?
- Да Прохора. Обещал Анютке, что плавать её научит, вот и собрались мы на реку. Да что-то запропастился он.
- А где ж он? Сегодня вроде выходной! - удивилась Марья Васильевна.
- У Ефима. Говорит, тот попросил его чем-то помочь, - махнула рукой Глаша.
- Да нет, ты путаешь что-то, - покачала головой свекровь. - Фимка на рассвете уехал, вчера вечером вещи собирал, разве ты не знала? Опять в город собрался на заработки, голова бестолковая! Опять Софочку мою несчастную одну оставил. Хоть бы ребёнка Бог дал, а то и того нет.
Продолжая ворчать, свекровь пошла в дом.
Глаша удивилась, решив потом у мужа спросить, что за путаница случилась и отправилась перебирать лук. А когда закончила, уж и Прохор вошел во двор, подхватывая на руки выбежавшую ему навстречу дочь.
- Проша, а где ты был? - спросила Глаша, отряхивая фартук от луковой шелухи.
- Так у Фимки, ты чего, забыла? Я ж утром говорил.
- А разве ж Фимка не уехал?
- Уехал, - медленно произнес Прохор. - Не то я имел ввиду - у Фимки дома был, с вечера попросил он помочь ему забор поправить, который бык вчера снёс.
- А чего сам не поправил, пока дома был? - усмехнулась Глаша.
- Ну так, не успел. Вчера недосуг было, а сегодня на рассвете с Михалычем уехал.
- Знаю я его "недосуг" - пил вчера с этим же Михалычем горькую, а ты должен выходной тратить и забор его чинить. А, между прочим, обещал Аню плавать научить, - сердилась Глаша.
- Так за чем дело стало? - он покружил Анютку и произнес: - Собирайся, егоза, пошли на речку.
А ночью, когда они легли спать, Глаша, чувствуя тяжкий ком в груди и морщась от неприятных мыслей, что её не отпускали, тихо попросила:
- Проша, я не хочу, чтобы ты ходил к Соньке один.
- Глаша, ты чего? - он удивился и посмотрел на неё своими темно-карими глазами.
- Просто обещай, что ты не будешь к ней ходить один. Мы можем вместе, коли ей помощь понадобится.
- Ты ревнуешь, что ли? - он подскочил с кровати и насмешливо посмотрел на жену. - Брось, Глашенька. Ну ты же знаешь, какой Ефим... Мне просто жалко её.
- Знаю, только покуда ты там чужие заборы чинишь, у нас крыша на сарае дырявая. О своем доме думать надо. И о жене своей, - тихо добавила она.
- Что за дурные мысли в голову лезут? Она мне как сестра! Ох, Глашенька... Давай спать, завтра вставать ранёхонько. Эх, весь запал пропал от твоих речей.
Прохор сердито отвернулся от жены, а Глаша хмыкнула. Неужто уж насытился сегодня женской лаской?
Нет, все это она себе придумала. Она знала, что Прохору всегда нравились светловолосые девушки с голубыми глазами. Вот как она. И вряд ли темноволосая Соня, молодая женщина низкого росла, привлекла Прохора. И нечем там особо - таких округлостей, как у Глаши, у Соньки отродясь не бывало.
Вот так, успокоив себя, Глаша вновь устыдилась своих мыслей, затем обняла мужа и тихо попросила прощения за глупость. Прохор повернулся к ней и прижал к себе.
****
Весть об аресте Ефима обрушилась на семью, как удар обуха. Он даже домой не успел приехать - через две недели после отъезда на заработки был обвинен в халатности. Там, на заработках, в результате его беспечности и оплошности на хмельную голову сильно пострадал человек. Дали ему пять лет лагерей...
- Соня, - Глаша пришла, чтобы утешить несчастную. - Ты крепись. А мы тебе поможем, чем можем.
- Знаешь, Глаша, - Соня как-то отстраненно посмотрела на неё. - Думаешь, в моей жизни что-то поменялось? Я и так его неделями, а то и месяцами не видела. Вдова при живом муже.
- Не говори так, - покачала головой Глаша. - Всё же он для тебя старался, для дома. Денег привозил или высылал.
- Что тех денег? Крохи сущие. Разве на такие проживешь? Ладно, Глаша, справлюсь я как-нибудь. Эх, хоть бы дитенка родить успела бы, да видимо, неспроста Бог не давал...
- Приходи к нам, если уж совсем тошно будет, а ребеночка еще успеете родить, - по-дружески погладила её Глаша по плечу.
- Хорошо, - улыбнулась Соня. - Буду навещать.
***
Прохор, как старший брат, не мог бросить невестку в беде. Сначала просто носил дрова, воду, помогал с огородом. Глаша, которая сама Соне предлагала помощь и укоряла себя за ревность, вдруг почувствовала еще большую тревогу, чем ранее. Только что она скажет Проше? Как запретить ему помогать Соне, если сама же об этом говорила, да и прощения за свою ревность просила?
Однажды поздней осенью, когда Анютка уже спала, Глаша, забеспокоившись, что Прохор не вернулся к ужину, накинула платок и пошла к дому Сони. Вот какое-то предчувствие гнало её туда. Уверена она была, что муж её там...
Она вошла во двор и вдруг услышала смех Сони. Даже несмотря на то, что окна были плотно закрыты, его было слышно. Только отчего же смех доносится из комнаты, где кровать супружеская стоит?
Взобравшись на завалинку, Глаша потянулась на носочках и посмотрела в окно. Сквозь тюль, несмотря на то, что света в комнате не было, при освещении луны она увидела их вместе в постели. Прохор и Соня.
Глафира отшатнулась, будто получила удар в грудь. Она едва удержалась, чтобы не упасть с завалинки. Сползла с неё и облокотилась о стену дома. Она не кричала, просто тихо и беззвучно плакала, а потом развернулась и ушла домой.
Она сидела у печи, не шевелясь, пока не услышала осторожные шаги во дворе. Прохор вошёл, увидел её и замер.
- Глаш, а ты чего сидишь с таким видом, словно привидение увидела?
- Проша, а где ты был?
- Как где? Я же говорил, что пойду к Соньке и натаскаю ей воду в чаны на неделю.
- И что, до сих пор воду носил, по темноте?
- Ну нет, - отводя глаза, ответил Прохор. - К Максиму зашел, по стопке-другой опрокинули.
- Проша, зачем ты врешь мне? - она подняла на него глаза и жалобно посмотрела. - Мы с тобой девять лет душа в душу прожили, я с семнадцати лет с тобой, я дочь тебе родила, я тебе готовлю, стираю, я ласкова и нежна с тобой, а ты стоишь передо мной, и врешь.
- Глаша, ты чего? Какая муха тебя укусила?
- Я всё видела, Проша. Всё видела. Ты от неё ко мне пришел... От тебя бабой чужой пахнет.
- Ты чего себе придумала?
- Я видела вас вместе.
Он оцепенел и стоял в молчании.
- Проша, ты же не думаешь, что я тебя в постель нашу теперь пущу? Ты поспи на печи сегодня, ладно? А я завтра соберусь и к матушке своей пойду.
- Глаша, ну куда ты пойдешь? Там сестры твои живут, там брат с женой и тремя детьми, ты-то куда? - он не знал, что еще сказать.
- Ничего, в тесноте, да не в обиде, - она встала, расправила складки на платье и, подняв голову, ушла в комнату, закрыв дверь. А потом разревелась, но старалась плакать тихо, чтобы свёкры и дочь, которые спали в соседней комнате, ничего не слышали.
А на следующее утро она проснулась от громких и недовольных голосов. Глаша вышла из комнаты в тот момент, когда Марья Васильевна от души огрела старшего сына полотенцем. Нос учуял запах табака - это дымил свёкор. Вообще, в избе он не дымил с тех пор, как Анютка родилась, но сейчас Глаша даже замечание не делала.
- Скажи! Скажи ей, бесстыдник! - Марья Васильевна лупила сына по плечам полотенцем.
- Да погоди, мать, как мне сказать, коли хлещешь ты меня как сидорову козу? - Прохор, высокий и широкоплечий молодой мужчина уворачивался от своей низкорослой матери.
- Раньше, раньше надо было тебя лупить. А ты чего, отец, молчишь? - набросилась она на мужа.
- Согласен. Раньше надо было лупить, - подал голос Тимофей Григорьевич. - А мать права. Глаша, присядь, - обратился он к вышедшей из комнаты невестке.
Глафира села, а Тимофей Григорьевич, глядя на неё, тихо спросил, вернее, уточнил.
- Ты и правду собралась бы и к матери пошла? Выходит, не простишь.
- А я и сейчас собираюсь к ней идти. Вот только Анютку покормлю, вещи соберу и пойдем. Может, папа, подсобите? На телеге оно сподручнее. А что касаемо прощения - нет. Не будет его. Душа на части рвется, задыхаюсь я, - Глаша заплакала, чувствуя злость и обиду, глядя на Прохора.
- Глаша, я больше никогда... Прости меня, - Прохор на колени встал, но она покачала головой.
- Не могу, Проша, ты любовь нашу предал. Пожалуй, у матери позавтракаем.
Она собиралась вставать, но тут Тимофей Григорьевич удержал её за руку и произнес:
- Ты никуда не пойдешь. Неужто думала, что я позволю единственной внучке дом покинуть? Прохор виноват, он загулял, пусть теперь и ступает на все четыре стороны. Да хоть к Соньке этой бесстыжей! А мы ведь дочкой её считали. Чего сидишь? - рявкнул Тимофей Григорьевич, глядя на сына. - Иди портки свои собирай!
Он собрался быстро, и пока складывал в мешок свои вещи, Глафира со свекровью сидели за домом. Молодая женщина плакала, а Марья Васильевна её успокаивала.