1939 год
Мария, укутав в одеяло кашляющую семилетнюю Катюшку, пыталась спеть ей колыбельную, но голос срывался. Сегодня она не могла ни о чем думать, кроме как о своем муже. Прошло два года, а боль в сердце не утихла.
А еще чувство вины изводило её... Это ведь она уговаривала Сережу поехать на лесопилку на заработки, ведь она ходила к председателю с прошением об отправлении его в холодную тайгу, чтобы он мог заработать денег и лес для пристройки дома.
Он пробыл там всего два месяца, а потом... Потом ей сказали, что на него упало дерево и его не смогли спасти - больница была далеко и даже не успели довезти.
- Мама, а папа тоже болел? - спросила Катюша, приоткрывая глаза. Она слышала, как сегодня мама с бабушкой говорили об её отце, и видела, как сегодня мама плакала. - Поэтому он умер?
- Нет, солнышко, папа не болел. С ним беда произошла.
- А он на небе, да, мама? - продолжала задавать вопросы девочка.
- На небе, солнышко. Смотрит на нас, как мы живем, как ты растешь, и спокойно ему. Ты поправишься скоро и будешь снова бегать с ребятами, а отец будет глядеть на тебя с неба и улыбаться, - Маша едва сдерживала слезы.
- Врешь ты, дочка, - тихо сказала её мать Любовь Николаевна, когда Катя наконец уснула. - Пока мы о нём с болью вспоминаем, а не с молитвой, там ему ему покоя нет.
- Перестань, мама! - Мария сердито зашептала, стараясь не разбудить дочь. - Какие молитвы? Он был атеистом, комсомольцем! Он верил в светлое будущее, а не в загробный мир и не преклонялся перед иконами.
- А я верю, что душа бессмертна, - упрямо сказала Любовь Николаевна. - И что молитва, даже если она не заучена, а идет от сердца, будет услышана. Она может и спасти, и согреть, и дать веру в чудо. Дочка, ты ведь крещенная у меня, в детстве вместе со мной у образов стояла, а как в школу пошла, так нехристем стала.
Мария не ответила. Она вышла в сени, прижалась лбом к холодному косяку и дала волю беззвучным слезам. Бессилие было страшнее всего. Бессилие перед болезнью дочери, перед тоской по мужу, перед этой бесконечной, удушающей бедностью. Разве тут помогут молитвы? Мать говорит, что это важные слова, но молодая женщина считала это всё пережитком прошлого.
И сколько бы Мария не ругалась с матерью, да только Любовь Николаевна на своем стояла. Да к тому же еще где-то нашла священника, который уж давно остался без прихода и без церкви, но чудом не сосланный в далекие края. И окрестила Катюшу. Об этом Маша узнала, когда Любовь Николаевна, уезжая на два дня с внучкой в город к своей троюродной сестре, вернулась в деревню.
Она лишь с досадой махнула рукой и проворчала, что если уж мать на такое решилась, пусть сама объясняет внучке, почему стоит об этом молчать.
***
Жизнь в деревне с началом Великой Отечественной войны превратилась в один долгий, изматывающий период, где не было ни выходных, ни покоя. Мария вставала затемно, ещё до первых петухов и, подоив корову, наспех выпив кружку парного молока, завернув в тряпицу краюху чёрствого хлеба, шла на колхозный двор.
Её день был расписан по часам. Зимой она работала на ферме, либо в амбарах, весной посадка в поле, летом покос и прополка, а с августа и по октябрь уборка урожая. Лошадей угнали, а женщины, подростки, старики и мужчины, непризывные по здоровью или по броне, как могли на себе пахали землю, впрягая в плуг коров.
Спина Маши ныла так, что по ночам она не могла найти удобного положения. Одежда уже висела на ней, как на вешалке, ведь щи из крапивы и лебеды не добавляли ей сил и не поддерживали её некогда хорошую фигуру. Она в щепку превратилась.
Самым тяжёлым для неё была не физическая усталость, а ответственность. И именно эта ответственность заставляла её подниматься даже тогда, когда кружилась голова от голода.
Вечером, шатаясь от усталости, она возвращалась в избу. Там её ждали два дорогих человека - мама и дочь. И именно с матерью у них было тихое противостояние, вперемешку с раздражением.
Любовь Николаевна, укладывая Катю спать, садилась с ней на кровать и тихим, настойчивым голосом начинала:
– Помнишь, как я тебя учила? Давай, солнышко, повторим молитву. Не обязательно громко, главное, чтобы она шла от сердца.
Катя, любящая свою бабушку и заинтересованная, жадно впитывала эти слова и рассказы. Для неё молитвы были связью с тем миром, где, как уверяла бабушка, сейчас был её папа.
– Бабушка, а папа нас слышит, когда мы молимся?
– Конечно, слышит, родная. И ему от этого на том свете легче, а нам с тобой спокойнее.
Мария, сбрасывая в сенях галоши, слышала эти разговоры и каждый раз её охватывало сильное раздражение.
Как-то, войдя в дом и услышав в очередной раз эти разговоры, Маша отправила дочку в комнату, сама села напротив матери и со злостью произнесла:
– Мама, хватит уже! Чему ты её учишь, скажи? Зачем ты пичкаешь её этими сказкамии? Вместо того чтобы рассказать, как люди на фронте геройски сражаются, как труженники в тылу не покладая рук работают, ты ей голову забиваешь своими россказнями.
Любовь Николаевна не отвела взгляда, она усмехнулась лишь и спросила дочь:
– А что еще мне ей рассказывать, Маша? Что люди умирают? Или говорить очевидные слова, что мы голодаем? Что ты сгибаешься в три погибели, а конца этому не видно? У неё детство и ей нужна надежда на что-то светлое. Ты не понимаешь разве, что этими разговорами я отвлекаю Катюшку от всего, что с нами происходит?
– Надежда вся в победе и в честном труде, а не в выдумках, от которых сыт не будешь! – горячилась Мария, чувствуя, как от усталости и голода её захлёстывает гнев. – А что же тогда твой Бог Сережу не спас, не уберег его для дитя?
- Прикуси язык, Маша! - сердито ответила Любовь Николаевна. - Нельзя так говорить. Ужинай, дочка. Похлёбка на печке, тебе оставили, горячая еще.
Любовь Николаевна встала и ушла в комнату, где спала её внучка.
Мария устало вздохнула. Она злилась на мать, на себя, на эту невыносимую жизнь.
А после того, как она уснула, Любовь Николаевна, склонившись над спящей Катей, шептала тихо:
– Господи, дай силы моей девочке. Она злая от бессилия и усталости. Не вини её, сохрани её. И внучку мою сбереги.
Так и текли дни – в тяжком труде Марии и в упорном "воспитании души", которое вела её мать.
Два разных вида веры. Одна верила в силы человеческие, в победу, добытую потом, кровью и трудом.. Другая верила в милость небесную, в спасительную силу слов, обращённые к образам.
И только любовь к Катюше, не давала этой стене непонимая превратиться в неприступную крепость.
***
Как-то в начале декабря 1943 года Любовь Николаевна, возвращаясь от пасечника, у которого брала мед для внучки, решила срезать путь, отчего-то уверенная, что лед уже крепкий. Но когда она уже подошла к другому берегу, в одном месте лед треснул и она провалилась. Тяжелая одежда мешала выбраться, благо там было неглубоко и её не утянуло на дно. Выбралась, пошла домой, но успела изрядно промерзнуть в мокрой одежде. Переодевшись в сухое, Любовь Николаевна пошла топить баню, чтобы прогреться. Но это не помогло.
К следующему вечеру её стала бить страшная дрожь, а к утру она не смогла подняться. Горела, как жарко натопленная печь, и бессвязно бредила.
Мария испытала панический страх. Она очень любила мать, пусть она и раздражала её своей тихой верой, но для неё она была была столпом, на котором держался этот мир. Без неё ведь всё рухнет!
Фельдшер, который смог добраться до них только через два дня, развёл руками:
– Воспаление лёгких, Мария. У меня лекарств нет, да и в районе с этим тоже туго, многое в госпитали полевые отправили, на фронте сейчас нужнее.
- А что же нам делать?
- Я дам одно лекарство, но больше ничего нет. Отвары пробуйте, тёплое питьё, покой… Ну и, молитесь.
Последнее слово чуть снова не вызвало в ней раздражение, но Мария кивнула, повернувшись к матери.
Она боролась за жизнь мамы. Растирала, поила отваром трав и засушенных малиновых листьев, меняла компрессы. А рядом бегала испуганная Катя, которая взяла на себя помощь по дому и приглядывала за бабушкой, когда Мария уходила на ферму на дойку.
На четвёртую ночь Любови Николаевне стало хуже. Дыхание стало прерывистым, хриплым и Мария в отчаянии схватила её за руку и, плача, уговаривала:
– Мама, держись! Держись, моя хорошая. Как же мы будем без тебя?
И тут слова будто сами вырвались из её губ, она вспомнила, как в детстве мама ставила её на колени перед иконой и какие слова они говорили. Только слова не складывались, будто память их последовательность стерла.
Она не встала на колени, а просто, сжав руку матери, заговорила. Сначала шёпотом, потом громче. Говорила простые, но как ей казалось, важные слова:
– Господи! Не забирай её, прошу тебя. Она мне нужна, Кате нужна. Прости меня за то, что я смеялась, злилась, отвергала Тебя. А она же всю жизнь молилась и верила. Дай ей силы побороть эту хворь и я клянусь, что не буду больше противиться, пусть только она живет. Помоги, Господи!
Она рыдала, припав головой к одеялу, повторяя одно и то же, как заклинание:
- Помоги... Не забирай... Прости...
Катя, испуганно и удивленно наблюдая за матерью, вдруг подошла и перекрестилась, а потом положила свою маленькую руку поверх рук матери и бабушки и стала что-то едва слышно шептать.
Мария не знала, сколько прошло времени. Но когда она подняла голову, от усталости и слёз в глазах рябило. И ей показалось, что дыхание матери стало чуть ровнее. А может, и не показалось, но хрип уж точно стал тише.
Маша встала и подошла к углу, где была большая икона и рядом стояла та, что поменьше. Мать, несмотря на то, что это не привествовалось, отказывалась снимать с угла образа. А уж когда в ноябре сам товарищ Сталин разрешил вести службы, и вовсе в открытую про Бога говорила.
И Маша, взяв маленькую иконку, поставила её на стол и зажгла свечу, а потом начала говорить. Тихонько и просто, как умела: о маме, о её доброте, о её терпении и вере.. Говорила, так, как будто пыталась доказать Ему, что этот человек достоин жизни.
И случилось чудо - к утру кризис миновал. Любовь Николаевна уснула ровным, глубоким сном.. Лоб её стал влажным от пота, а температура спала.
Когда женщина проснулась, то первое, что она увидела, – тусклый огонёк свечи перед иконкой и дочь, уснувшую прямо за столом.
Выздоровление было долгим, но жара больше не было, и кашель становился все тише и реже. Однажды Мария, сидя рядом с ней, прошептала:
– Мама, прости меня за всё.
Любовь Николаевна взяла её руку и улыбнулась:
– Не за что прощать, дочка. Ты у меня сильная, ты по-своему верила, а я по-своему. Господь нас всех слышит. И твой крик отчаяния – это тоже важные слова, ведь они идут от души и от сердца.
С тех пор в избе что-то изменилось. Икона так и осталась на видном месте. Мария не стала ходить в церковь – их в деревне и не было. Но вечером, перед сном, она могла теперь просто постоять минуту перед образом. Не шептать заученные молитвы, а подумать о Сергее, о матери и о Кате . И в душе её появилась надежда. Та самая, которую чувствовала её мать.
****
Весна 1945 года пришла с предчувствием Победы.
Именно тогда в их деревню привезли нескольких раненых бойцов для долечивания, с ними же прибыли две пожилые медсестры и военврач.
Их определили в сельский клуб, и односельчане потянулись туда толпами, потому что наконец у них есть настоящий врач, а не фельдшер, который был на четыре села.
Вот там, среди этих мужчина был Пётр, мужчина лет тридцати пяти. У него был шрам через левую бровь, рука у него была повреждена, двигалась плохо, но с каждым днем, благодаря врачу и упорству мужчины движение восстанавливалось. От скуки, ожидая, когда ему подпишут рапорт и комиссуют, он стал выходить на улицу и знакомиться с людьми. Вот так и с Машей познакомился и они как-то очень быстро они нашли общий язык. К своему удивлению Маша поняла, что её тянет к этому мужчине. Но так же она и тоску чувствовала - скоро его выпишут из этого "госпиталя" и он уедет к себе на Родину. На днях уже отметили Победу, а значит, скоро солдатики по домам разъедутся. Многие, еще только начавшие вставать с коек, уже рвались к своим родным, но врач не пускал, говорил с ними строго и ругался, видя такое рвение.
А Пётр, казалось, не спешил никуда. Он заходил к Маше и оставался на чай из сушенных трав, разговаривал с Катюшей, вежливо общался с Любовью Николаевной и женщина стала намекать Машеньке, что не против такого зятя.
Однажды вечером, спустя недели три после появления Петра в селе, он задержался у Марии, помогая чинить прялку. Любовь Николаевна и Катя уже спали, а молодая женщина штопала гимнастерку бойца.
– У вас здесь тихо, – сказал вдруг Пётр, откладывая инструмент. – И очень уютно. Я как будто в детство вернулся, к деду в станицу.
– А где у тебя детство прошло? – спросила Мария, не поднимая глаз от работы.
– В Краснодаре. Но каждое лето меня отвозили к деду в станицу. После того как родители погибли, я жил с ним, но недолго - деда тоже вскоре не стало, он не выдержал такого удара судьбы. Потом в детский дом меня определили, – он замолчал и Маша не знала, что сказать. Отца она тоже лишилась рано, она совсем крошкой была, младенцем, когда отец в Гражданской погиб. Но у неё есть мама...
- Здесь, в тишине, легче дышится. После грохотов и криков, - он старался перевести тему.
– А ты не боишься тишины? – неожиданно для себя спросила она. – Иногда она кажется громче любых взрывов.
Он встретился с ней взглядом.
– Боюсь. Но здесь она другая, не такая тоскливая. Она спокойная и не тревожная.
В тот вечер Мария долго не могла уснуть, она думала о Петре больше, чем обычно и вдруг ей пришла в голову мысль: а ведь он не особо хочет уезжать, некуда ему, один, как не прикаянный...
***
Вскоре Пётр получил документы и сослуживец позвал его на Урал.
Он долго держал в руках документ, будто не зная, что с ним делать. А потом пошел к дому Маши и, сев с ней рядом на лавочку у дома, сказал:
- Друг зовет на Урал. Там работа есть, говорят, жилье дадут. Дом моего деда, что был в станице, немцы сожгли, так что мне всё равно куда теперь...
- Ты очень сильно хочешь поехать на Урал? Или дело только в жилье?
- Не хочу... Знаешь, что больше всего на свете я действительно хочу? Остаться здесь, с тобой, с твоей мамой и дочерью.
- Петя... Но ты ведь меня мало знаешь, неужто и правда бы остался, если бы я попросила?
- Остался! Дочку твою готов своей дочерью звать. А Любовь Николаевна... Она, если ты не заметила, уж с недельку меня сынком зовет, - он широко улыбнулся.
- А мама сказала, что если я тебя отпущу, то она уверится, что глупей меня нет бабы на свете.
ЭПИЛОГ
Петр остался. К большому удивлению и радости Любови Николаевны он верил в Бога, от деда знал молитвы. Важные слова, которые помогают людям найти покой и утешение.
Маша и Петя поженились. Спустя год у них родился единственный общий сын.
Екатерина, у которой в девяностых годах уже были свои внуки, стала ходить в храм, который построили на пожертвованные деньги. И внучку свою Агату приводила туда, воспитывая в вере, как когда-то её воспитывала бабушка.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы вы можете прочитать по ссылкам ниже:
Поддержка автора приветствуется.)