1941 год
Жильцы дома номер шесть на улице Комсомольской хорошо знали друг друга. Некоторые семьи дружили между собой, были и те, что враждовали, громко ругались и даже жаловались на соседей в партком. Впрочем, одно другому часто не мешало – вот как у Черновых с Бурковыми. То теплее они к друг другу, чем самая близкая родня, то Галка бежит на работу к Наталье с жалобами, дескать та её мужа спаивает и из семьи увести хочет.
Жильцы коммунальных квартир всегда знали, что происходит у других. Вот толстая тётка Зина вышла на общую кухню, закусив нижнюю губу. Молчит, вопреки обыкновению, сопит носом, и из рук у неё всё валится. Плеснёт половник супа в глубокую пиалу, а взгляд такой, будто плюнуть туда хочет. Всем понятно, что это значит – дядя Боря, муж её, пришёл домой крепко выпивший. А, может, и приполз, такое тоже частенько случалось.
Если молоденькая Верочка с волнением выглядывает в окно и на каждый звонок бежит к входной двери, значит, Лёня, супруг её, задерживается на работе. Верочка ревнива, и неспроста - порой он на других девиц заглядывается, а то и даже на замужних.
Радовалась Вера, что парня-красавца на себе женила, думала, конец пришёл его похождениям. Лишь на любимую супругу станет он смотреть, а про остальных забудет. Но нет, ни дня покоя не было у бедняжки с самого дня свадьбы.
Лёня водителем на хлебозаводе работает, но в душе он музыкант, гитарист. Покажутся на горизонте свободные женские ушки – несётся бесстыдник за гитарой. У него одна дома висит, а другая в раздевалке на работе. Мало ли, где встретится очаровательная девушка, готовая послушать Лёнькины песни? А вот если гитара далеко, так он и без инструмента спеть готов. Можно и без песен – о поэзии поговорить, например, или о музыке.
Сенька Лисицын всех-всех соседей знал. И хотя в 1941 году ему было всего шесть лет, многое понимал парнишка. Был он молчалив и послушен, все соседи его любили и лаской обделен он не был.
Верочка часто конфетками угощала. Глаза у неё всегда грустные-грустные были. Сенька знал, что бедняжка печалится из-за своего мужа, а ещё, потому что у неё детей нет.
- Счастливая твоя мамка, - говорила Вера, приглаживая рукой его, Сенькины, рыжие вихры. - Как бы я такого мальчоночку хотела иметь в сыновьях.
Как ни жалко было Сене Верочку, но к Леониду он тоже тянулся. Тот частенько давал маленькому соседу свою гитару и даже показывал аккорды.
Тётку Зину мальчик опасался. Могла она и затрещину в сердцах отвесить. Это если под ногами Сенька путался, когда несла она горячую кастрюлю супа. Но парнишка не сердитую соседку не обижался. Когда он захворал, а его родители с работы отлучиться не могли, тётя Зина приносила ему бульон, кормила с ложечки и щупала губами лоб, приглаживая волосы.
Родными были для Арсения жильцы дома номер шесть – вот почти каждый из них. И лишь соседка оставалась для него чужой.
Игнатьева Анна Андреевна держалась обособленно. У ней была одна маленькая комната, которую она всегда запирала на замок. Нелюдимая соседка здоровалась кивком головы, почти никогда ни с кем не разговаривала.
- Вечно с постным лицом ходит! – сердилась тётка Зина. – Стрижена, как мужик, ещё и сухая, как вобла. Губы подожмет и чешет мимо!
- А чего сделала тебе эта вобла, что ты на неё зуб точишь? – удивлялся Борис.
- Вот то-то и оно, что ничего не сделала, - злилась Зина, - ни хорошего, ни плохого. Не по-нашенски это. За столом не посидит, чарочку с нами не опрокинет, ни поговорит по-бабьи с женщинами.
Когда соседи поздравляли друг друга с праздником, Анна Андреевна отвечала лишь сухим кивком головы. Впрочем, если кто из малышей с разбегу врезался в неё, никакой брани в ответ не слышалось. Натолкнись так на тётю Зину – вот ору-то будет! Ещё ж полотенце схватит и отлупит со всей силы. А Анну Андреевну такие ситуации будто бы не заботили.
Как-то раз Сенька перепутал посуду и попил молока из её чашки.
- Это ж Игнатьевой чашка! А ну поставь! - велела его мать Тамара.
- Ой, мам, я не нарочно. Она ж белая, как у нас!
- У всех наших то ручки отломаны, то сколы есть! А эта целая, не видишь, разве?
Сенька поспешно поставил чужую посуду на стол, чтобы вымыть от молока и вернуть на место. Но неуклюже повернулся и уронил её на пол. Чашка разбилась вдребезги.
- Вот что ты наделал! – воскликнула Тамара, всплеснув руками.
- Мам, я не хотел, я не нарочно, - прошептал Сеня.
Мальчик очень испугался. Если б он сломал вещь, принадлежащую любым другим соседям, он бы так не волновался. Подумаешь, побранятся, ну а мать потом накажет. Тут же дело было серьёзное.
- Вот сам и извиняйся теперь перед ней! – в сердцах воскликнула Тамара, собирая осколки. – Это ж надо так разбить, что и не склеить!
- Вот и извинюсь сам, - тихо произнёс Сеня, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расплакаться.
Как долго он ждал возвращения Игнатьевой с работы! Мальчик часто выглядывал в окно и прислушивался к шагам в подъезде. И вот, наконец, увидел её безразличное, неприветливое лицо. Как страшно-то!
- Анна Андреевна, - прошептал Сеня срывающимся голосом, - здравствуйте, Анна Андреевна.
На лице соседки показалось удивление. И в этот момент Сене стало немного полегче.
- Здравствуй, Арсений, - ответила она, а не кивнула вопреки обыкновению.
- Как дела у вас, Анна Андреевна?
- Хорошо, Арсений. А как ты поживаешь?
- А я…а я…
В глазах мальчика застыли слёзы, он со страхом и мольбой глядел на соседку. Та наклонила набок голову.
- Что-то случилось? Где твоя мама? – неожиданно ласково спросила она.
- Дома мама, - прошептал Сеня, - а я…
- Ты сделал что-то плохое и теперь хочешь мне об этом сказать?
- Очень-очень плохое.
- И что же?
- Разбил вашу чашку…на осколки, - всхлипнул мальчишка и утер свой веснушчатый нос. - Мама говорит, даже склеить не получится. Простите, Анна Андреевна!
- Ты хоть не порезался? Покажи руки.
- Да не порезался я, а разбил! Нет у вас больше чашки.
Соседка слегка усмехнулась. Она протянула руку мальчику и сказала идти за ним.
Анна Андреевна открыла дверь и кивком головы показала Арсению, что он может войти. Сердце паренька забилось - никогда он не бывал в этой комнате! Нельзя сказать, что очень хотелось, а всё ж было любопытно.
Сеня огляделся по сторонам. Ух ты ж! А комнатушка Игнатьевой отличалась от всех тех, что занимали другие жильцы. Обстановка у всех была скромная, здесь же она казалась необычной. Арсений в силу возраста ещё не понимал, как это объяснить, но пустота в комнате была будто бы благородной. Каждая вещь стояла на своём месте – ничего лишнего.
Внимание мальчика привлёк шкаф с прозрачными дверцами. Он никогда ещё не видел ничего подобного. На стеклянных полках стояла посуда. У Лисицыных тоже стоял шкаф, но совсем не такой красивый. У Черновых Сеня видел похожий, со стеклом – они называли его сервантом. Но такие серванты можно было увидеть у многих. Мебель у Анны Андреевны казалась особенной. Вот даже стул, что стоял в углу – не колченогий и мрачный, как тот, на котором сидел отец Арсения, а красивый, на длинных стройных ножках, как на старых картинах.
Сеня, затаив дыхание, разглядывал содержимое серванта. Здесь было целых два набора с чашками! Один нежно-зелёного цвета, невероятно красивый, расписной, из шести чашечек, которые стояли на блюдцах, заварного чайника и сахарницы. Второй же был абсолютно белый – только чашек было всего четыре.
- Вот такую я разбил, - тихо произнёс Арсений, - простите меня.
- Ты уже просил прощения, не повторяйся, - ответила Анна Андреевна, - видишь, сколько у меня чашек. Я всегда могу взять ещё одну.
- А где ещё…чашечка? Их ведь было всего шесть?
- Да, шесть, но одну разбил один человек. Человечек. Вот такой же, как ты.
- Это был маленький мальчик?
- Да, очень маленький. Его и в живых-то уже нет. Ладно уж, давай не будем о плохом. Ты извинился, и я простила тебя. Сделай доброе дело, отнеси теперь вот эту чашку на кухню.
- Хорошо, Анна Андреевна, отнесу. И больше никогда не стану её брать.
- А знаешь что? Бери-ка ещё одну! Пусть она будет твоя.
Сеня поглядел на соседку сияющими глазами. Не отругала, ещё и чашку свою подарила! А вот интересно, откуда у неё такая красота? Арсений сколько помнил себя, у них чашки всегда были с отколотыми ручками и без блюдец. И такого набора, который Анна Андреевна называла сервизом, никогда не было.
***
После того разговора Сеня совсем по-другому стал относиться к соседке Игнатьевой. Она по-прежнему выглядела безразличной и сухой и здоровалась кивком головы. Но когда рядом никого не было, Арсению она могла сказать "доброе утро" или "здравствуй". А однажды даже подмигнула ему.
В тот страшный день в июне 1941 года, когда по радио объявили страшную новость о нападении Германии на Советский союз, всем было не до Сени. Мама почему-то плакала, и отец ходил сам не свой.
Несколько дней по квартире все метались, словно очумелые.
Плакала Верочка. Она вешалась на шею своему Лёньке и кричала, что никуда его не отпустит. Арсению было очень страшно, и не нашлось никого, кто мог бы объяснить ему, что происходит.
Анна Андреевна вернулась с работы ещё более хмурая, чем обычно. Но, бросив взгляд на Сеню, она смягчилась.
- Грустишь, парень? Да уж, никому сейчас не до веселья.
- Что случилось, Анна Андреевна? Все плачут, кричат. Мамка рыдает, отец молчит. А тётя Зина так воет с утра, что уже охрипла.
- Война, Сень… Немцы напали на нашу страну. Отцов, братьев, сыновей взрослых – всех забирают на фронт, чтобы врага бить. Оттого и женщины плачут.
Страх охватил парнишку. Он боялся озвучить мысль, что пришла ему на ум.
- А мой папка тоже уйдёт воевать?
- Уйдёт, они все уйдут, - не стала врать соседка.
- Прямо все до одного? - шептал мальчик.
- Не совсем до одного. Больных, калечных, стариков и детей, конечно же, оставят. А ещё тех, чья работа на заводах и фабриках не менее важна, чем на фронте. И всё ж многие уходят. Вот и с нашего завода забирают.
- Да как же так? Это ведь завод работать перестанет.
- Нет, Арсений, не перестанет. Ещё больше работы будет. Мужчин заберут, женщины управляться будут.
- И вы?
- И я. Так что парень, когда грустно будет, ты заходи.
Арсению было уже очень тоскливо и страшно, но он и не думал, что дальше только хуже будет. В течение первых нескольких недель дом опустел так, что в нём поселилась зловещая тишина. Забрали Григория Лисицына, Сенькиного отца, Леонида, Бориса и многих других. И хотя шум всегда создавали женщины, с уходом мужчин в доме шесть на улице Комсомольской стало пусто и тихо.
Даже ребятня во дворе не галдела, как прежде. А, может быть, Арсению так просто казалось. Его мать целыми днями пропадала на работе. Она была прачкой, и теперь возвращалась домой лишь затемно. Игнатьева, что приходила домой позже всех, казалась еще бледнее и худее, чем раньше.
Однажды Сеня набрался смелости и постучался в её дверь.
- Заходи, Арсений, стряслось чего?
- Анна Андреевна, мне страшно. А вдруг папка не вернется?
- Да, когда война – это всегда страшно. Но ты не горюй, сынок. Немец наступает, а мы бьёмся. Весь советский народ сражается... И даже мы, женщины.
- А как вы сражаетесь?
- Вот гляди, я работаю на машиностроительном заводе. Ты знаешь, что он производит?
- Экскаваторы, кажется…
- Тоже верно, но то было до войны. И экскаваторы, и прессы, и оборудование, чтобы стекло плавить. А теперь мы выпускаем башни на танки, скоро и танки целиком будем делать. Вроде ж и не с оружием в руках стоим, а сражаемся. Или не права я?
- Правы, - прошептал Арсений, и в глазах его заблестели слёзы, - а скажите, Анна Андреевна, когда закончится война? Когда разобьём мы немцев? Скоро? Ну, скажите, что скоро.
Соседка подняла на мальчика холодные, всегда такие безразличные глаза, и покачала головой. Во взгляде её появилась грусть. Не хотелось ей ещё больше волновать парнишку, но и солгать ему она не могла.
- Не знаю, Арсений, - прошептала она, - этого никто не знает. Но мы победим, точно победим, веришь?
- Верю, - кивнул мальчик.
С каждым днём жизнь становилась всё тяжелее. Если первые похоронки, что получали матери и жёны, становились событием для соседей, то спустя время, уже не осталось ни одной семьи, сумевшей избежать потерь.
Глава 2. Соседка. Обещание