Письмо 1
Здравствуй, любезный друг Петруша!
Посылаю тебе поклон до самой земли, а при нем - письмецо, кое пишу я при неверном свете свечного огарка (ибо керосин нынче опять возмутительно вздорожал).
Одолела меня, братец, тоска лютая. Хоть волком вой. Все один да один маюсь. Жениться хочу - вот до чего дошло!
Доход мой невелик, сам ведаешь: учитель словесности, не барин. Однако ж в народе бают: у хорошей жены и плохой муж молодцом ходит. Очень хочется в молодцы попасть, при хорошей жене дотянуть лямку жизни без лишних потрясений и бытовой мороки.
Седины мои давно повыпали, а зубья, что остались, держатся на самом честном слове (да заговоре темной бабки Матрены). Ан нет - жениться, подавай! Старый хрыч, а туда же.
Родителей моих, царствие небесное, давно уж схоронили, совета ждать не от кого. Сам невесту выбирай!
Решил я дело делать с рассудком, упирать на мудрость народную. Кладезь мудрости в одной книжице народ изложил - и все по моему вопросу. Вот послушай-ка. Кто женится скоро, у того редко бывает дома споро. А в семью, где лад, счастье дорогу не забыват. Не забыват, Петруша. Но и засиживаться не моги: от плохой жены состаришься, от хорошей - помолодеешь.
Мне, Петруша, к полувеку натикало - помолодеть бы не во вред. Зубья-то снова не проклюнутся, не знаешь? Ты женатый давно - и как у тебя с зубами обстоят делишки?
С поклоном низким и с надеждой на ответ,
друг твой Григорий Сидорович.
Письмо 2
Здравствуй, Петруша! Жив ли? Не съела тебя супружница?
А у меня новость: присмотрел девушку. Ходил на вечерку - стоял, как дур…к, ствол березовый подпирал. Девки пляшут, гармонь ревет, а я высматриваю. Одна приглянулась: стать есть, и по мордашке видать, что характерец легкий, заботливый. Пляшет резво, плечиками дергает, ножками сучит.
Поплелся за ней провожать, таюсь, как сыщик. У самого дома осмелел.
“Родителям вашим уважаемым, - говорю, - не требуется ли зятек?”
Девица взвизгнула, бежать на все четыре стороны хотела. А потом угомонилась. И зенки на меня вытаращила. Зенки - чистый пруд, без единой хитрости.
“Звать меня, - молвлю, - Григорий Сидорович. Имею доход и честный нрав”.
А сам разглядываю: даже при лунном свете видать - свеженькая, личико розовое, пушком покрытое, чисто персик родом из Абхазии. Стыдливая оказалась - будто не она ножонками выделывала! Еле выудил, что Аннушкой кличут. Признается, а сама в башмаки свои уставилась - поднять глаз на мужчину стесняется. Скромная девушка, хорошая. Не вакханка.
“Вы приходите, - шепнула на прощание, - да и сватайтесь. Коли доход имеете и понятие”.
Что же - пошел свататься. Душа в пятки. Но куда деваться? Выбирай корову по рогам, а девку по родам.
Изба крепкая у семьи и хозяйство какое-то имеется: мычит и кукарекает. Иду, а сам мудрость кручу: прежде чем жениться, посмотри на ее мать. А ну как там ведьма с ухватом?
Однако матушка оказалась добрая: и мила, и речь плавная. Родня вся - хоть в рамку ставь. Застолье душевное: отец про походы, мать про расходы. Бабка престарелая что-то тоже шмакает, но разобрать не под силу. Вроде как "женись, леший".
Начал расспросы. Спрашиваю с полным правом - не заламывай рябинку не вызревшу, не сватай девку не вызнавши. Родня улыбается, а Аннушка за печку хоронится. Стесняется по-прежнему.
Просидели часа два. Елей и чай душистый лили обильно. Мол, женитесь, Григорий Сидорович, скрасит вам Анненька последние ваши годочки.
Вышел я, а на душе отчего-то кошки скребут. Слишком сладко родственники поют, Петруша. Тут и вспомнил: хороша Аннушка, да хвалит ее мать да бабушка.
К соседям подался - пронюхать.
- Ой, - соседи руками замахали, - что вы, товарищ! Никак нельзя жениться тута!
И давай хором начитывать:
- К милому Сереженьке сами бегут ейные ноженьки!
- Много там женихов, да суженого нет!
- Наша Татьяна и не евши пьяна!
- У нее, кроме Нестора, есть шестеро!
Плюнул я с досады. Прав все же народ: не бери жену богатую, а бери непочатую. А девушкина честь - лучшее приданое. Сегодня клянется до гроба, а завтра гляди в оба. Муж по дрова, а жена - была такова. А нужны ли мне такие перипетия, ежеле здоровья нет?
Отказался от Аннушки, отказался от персика...
Шел домой, ровно побитая собака. Перед глазами все румяная физиономия маячит.
А потом - как отшептало. В ночи Несторов и Сереженек представил. Вспомнил мудрость вековую: жена красовита - безумному радость. Я же пока в уме. Хороша, как говорится, Аненька, а прошлое-то дряненько. Слава о ней по всему околотку ходит - а родня меня надурить хотела.
Буду искать другую, не такую видную, зато смирную и, так сказать, непочатую.
Твой Григорий.
Письмо 3
Здравствуй, Петруша! Сел - пишу, а сам трясусь трясогузкою.
Выбрал! Мудр народ, ох мудр! Скажет: выбирай жену не в хороводе, а в огороде. И верно. Чего я в хороводы поперся?
Пошел мимо огородов прогуливаться. И вижу: на одном брюкву девка обрабатывает. И какая девка! Плечи - хоть коромысло вешай. Руки, ноги - могутные. Повернулась - я ахнул. Спереди, как говорят, любил бы, а сзади убил бы. А я, друг мой, красоту женскую все же уважаю. Недаром: всего милее, у которого мужа жена белее. А эта - страшенная. Брови схмурены и нос крюком. Суровое выражение на лице носит.
Но брюкву она полола знатно. Только ручищами - вжик-вжик. Я засмотрелся. Мысли в голове туда-сюда бегают. И личность будто на две части развалилась в тот миг. Одна шепчет: “Красна девка не телом, а делом. Хоть и ряба, да люба. Женись!” А другая натура пуглива: “Опомнись! Возраст уж давит. К чему треволнения да кошмары! Эдак проснешься однажды, а она на подушке храпит. Концы отдашь с испугу ненароком”.
Метались, метались мысли - да так, что меня жаром пробило.
- Как звать-то тебя? - -за забором едва выдавил.
- Параня! - гаркнула. - И отчепись, заноза замшелая! Не мешай огородничать!
Больше разговоров не вышло. Уж очень темперамент, Петруша, сокрушительный у этой женщины. Искры от нее сыплют и пар валит - как от доброй лошади.
Зато ночью она мне приснилась. Сижу я благодушный - жизнью довольный, усы в сметане. Брюквой пареной меня страхолюдина та потчует. На лавке - ребята рядком, и все на мать обличьем схожи. А я будто на них любуюсь даже.
Женюсь, брат! Хоть тресни.
Письмо 4
Не женюсь.
Параня характером не вышла. А девичье смиренье, сам знаешь, дороже ожерелья. Добрая жена - веселье, худая - злое зелье.
Пришел к забору третьего дня. Для храбрости тяпнул рюмашку. Страшно, Петруша, до ужасти. К такой бабе - ручищей что твое коромысло - подступиться.
“Позвольте, - просипел, - подсобить!”
Она распрямилась. Я глаза прикрыл - стою, трясусь.
“Иди отседова, шельмец престарелый! - орет. - Ишь, шастить повадился! Ходит да вынюхивает! А со двора курята пропадают!”
И брюквиной в меня - хрясь! Прямо в самое нежное место организма. Я отпрыгнул, взвизгнул, а в меня уже кочан капустный летит. Дал я стрекача.
Бегу - а в башке мудрости пульсирует. Добрая жена хозяйству научает, злая - от дома отлучает. Лучше хлеб с водою, чем жить со злою. А как с такой гренадерой жить? Женишься и майся потом. Жена - не рукавица: с руки не смахнешь. Пожалуй, только себя губить.
Более к огородам не пойду.
Твой Григорий.
Письмо 5
Здравствуй, друг Петруша! Искал я счастия не там! Все рыскал, надеялся. А счастье-то под боком сидит!
Присмотрелся я к вдове Курлычкиной. Живет поблизости. Обычная такая вдовушка - пухлая, усята над верхней губкой, говорит с шепелявостью, но умильно. А главное - женщина в годках. Тут, брат, закон: жену в годках взять - горя не знать. Хоть и возраст у нее, но лекари к ней не ходют. Здоровенькая вдова, справная. Правильно люди рассуждают. Не опасайся вдову за себя взять: будешь спокойнее спать. Это мудрость точная. Это все к тому, что вдова - оно завсегда спокойней. Горячего нет, все обдумано.
Пока только присмотрел. Но нутром чую: что-то будет. Женюсь, однако.
Качать головой будешь? Так знай - жизнь, она, братец, не поросячий хрящ. Тут присматриваться надо, с разумностью к ней подходить и наперед глядеть.
Григорий.
Позднее, вечером.
Пишу в растрепанных чувствах.
Сходил к вдове Курлычкиной. Петр, а хитроватая эта женщина. Про доход расспрашивала въедливо. Спрашивает, а про себя все “гм, гм”.
- Можно и жениться, - с усмешкой сказала она, - руки лишние нам не помешают. А к доходу я вас приохочу. Лавка у нас есть - приказчика честного найти не могу.
Я уж руки просить начал. Сделал лицо приятное, прокашлялся.
Тут в гостиную мальчонка поскребся. Дитя это, как я догадался, Курлычкин. Забежал - ладный такой мальчонка. “А пусть, - думаю, - бегает. Коли один - так это еще терпимо”.
А далее еще парнишка появился. И тянет все “маменька, маменька”. А под носом у него пузырь раздувается. “Пусть, - себя упрашиваю, - и с пузырем при нас живет. Куда же тут деться”.
За этими двумя - еще пяток ребят притянулся. Все с пузырями, все тянут “маменька” и пряника просят.
Тут уж не выдержала душа. Я про детишек не подумал загодя. Бегали какие-то ребята чумазые подле вдовы на ярмарках, но кто же там разбираться станет - Курлычкины они или еще чьи.
Вскочил, ринулся бежать. "Не бывал женат, - кричу истошно, - а корми ребят! Э, нет! Не на того напали, жулики!"
Письмо 6
Здравствуй, брат Петруша.
Какая-то подлюка записку мне под дверь сунула. “Посватался, - пишет, - да за печку спрятался, старый перечник. У Ивана жена Ивановна, у Болвана - Болвановна”.
Обидно, хоть плачь. Начал в книжице мудрости читать. И все там про мой вопрос. Все не в бровь, а в глаз.
Бился, колотился - а доброй жены не добился. Видима беда, когда у старого жена молода. А уж ежели вдова хитрая - пиши пропало.
Думаю я, Петруша, что это вдовушка Курлычкина постаралась с запиской. То-то она плюется при встрече.
И решил я пока погодить. Пусть душа отлежится. А то нахватаю - потом не расплачусь. Жениться не трудно, разжениваться - нудно. А холостым жить - не привыкать.
Остаюсь твоим верным другом и временным холостяком.
Григорий Сидорович.