Письмо первое. От курсистки Лизы к подруге
С.-Петербург, 12 марта
Милая, бесценная моя Оленька!
Пишу признаться: я измучена и ужасно издергана. Вся душа моя - как разоренное гнездо невинной пичужки. Всему виной, конечно, Борис. Это тот самый злосчастный студент, о котором я тебе писала в последних сорока девяти письмах.
Ах, Оля, если бы ты видела, что творится! Ты бы не смогла выносить. Ты бы, пожалуй, даже немного сошла с ума. Ты бы точно не выдержала.
Борис меня любит просто ужасно. Является к нам каждый день к обеду. А потом сидит со мной в беседке ровно два с половиной часа. Если погода неблагоприятная, то сидим мы в гостиной. Царит молчание. Иногда оно прерывается стуком - это стучат зубы Бориса. Его всего колотит крупная нервенная дрожь. Глаза делаются воспаленными, молящими.
- А что с вами? - спрашиваю я дрогнувшим голосом.
- Чувство-с, - отвечает мне Борис.
И мы снова молчим. Я сижу прямая и невозмутимая, хотя от жалости к Борису мне хочется рыдать. Но нападает внезапная зевота. Я зеваю тайно. Мне совестно, что я могу зевать, когда Бориса колотит от чувства так, будто он наш дворник с крепкого перепою.
Чтобы скрыть зевоту, я спрашиваю Бориса о чем-либо отвлеченном.
- Борис,- говорю я, - как вам не стыдно? Прочли бы мне лучше поэзию Михайловского.
Борис вздрагивает. И начинает моргать глазами. Он моргает глазами, лицо его смотрит на меня потерянно. От любви, Оленька, у него - о, горе, горе семье! - отсох последний ум.
- Чувство-с, - наконец выдавливает он. - Да, чувство-с.
И вновь мы застываем в молчании. Борис сидит, опустив нос. Изредка раздается бормотание. Еще реже - нервенный смех или еле слышные восклицания. Он восклицает про “жито” и про “мир”. Боюсь, что Борис печется о том, как сможет содержать меня и крошек в грядущем браке.
Я мигом представляю себя в капоте, в окружении милых крошек. Вновь начинаю сражаться с зевотой.
- О чем вы думаете? - спрашиваю я Бориса, чтобы скрыть особенно широкое зевание. Челюсть моя предательски хрустит, а на глазах выступают слезы.
- А? - отвечает он.
Глаза его обреченно глядят за мухой на окне. В глазах тех сплошное страдание. Мне жаль этого человека. От переживаний на меня вновь нападает зевота.
- Любите-с? - спрашиваю я.
В моем голосе - слабая надежда. Вдруг Борис вот сию секунду меня стал любить поменьше? Это бы немного утешило меня.
Борис наблюдает за сонными мухами. Их довольно много - налетели из свинарника, с ними нет никакого спасу!
- Любите-с?! - кричу я погромче.
- Я задыхаюсь от счастья, - признается Борис обреченно.
Мне кажется, Оленька, что человек чувствует все. Борис чувствует, что любовь его безнадежна. Что она погубит его однажды. Я вскрикиваю. Я представляю его загубленную молодую жизнь.
Борис вздрагивает. “Что, - спрашивает он немного визгливо. - Где?!”
Его колотит дрожь, глаза опять воспаляются. Он роняет чашку, неуклюже трет рукав пиджака, чешет поникший нос и глаза - глубокие, вопиющие о взаимности.
Я выдаю ободряющую улыбку. И сама себя ненавижу. У меня ведь есть тайна, Оленька! Я обещала тебе ее рассказать пятьдесят пять писем назад, но была не готова душевно. В последних строках письма я сознаюсь во всем.
Мне скучно с Борисом, Оленька, пойми... Но очень больно губить чью-то молодую жизнь. Мне жаль его бесконечно, до слез. Ведь ради меня готов он на все. Пожалуй, без меня Борис не сможет жить. Какая жалость, что я не могу ответить Борису хотя бы пустячной взаимностью.
Бедное мое сердце! Мужчины его разбивали так часто и жестоко! Тот гимназист из пятой гимназии оказался пошляком, а инженер слишком стар. А Борис… Все девушки на курсах завидуют мне втихомолку. “Счастливая, - говорят они мне, - на тебя так смотрят”.
А теперь пришла пора открыть заветную тайну! Сохрани ее в большом секрете, а в положенный час - унеси в могилу.
Сердце мое - пусть и совершенно израненное мужчинами, но с некоторых пор оно несвободно. В европейском журнале у тетки я увидала юношу. У него бледное, нервное лицо, он похож на английского лорда. Он умело носит монокль и пишет стихи. Я вырезала его карточку и храню под подушкой. Перед сном я прижимаю карточку к груди. Я верю, что нам суждено встретиться и составить прекрасную пару.
Уже твердо решено: еду на воды. Скажем, в Кисловодск или в Карлсбад. Там непременно будут иностранцы, и, возможно, судьба сведет меня с моим героем.
Но как же быть с Борисом? Я хочу скрепить сердце с европейцем, а Борис умрет. Он ведь точно умрет, Оля. Он что-то сотворит. Он сотворит что-то ужасное! Да, он такой! Особенно меня страшат случаи с трамваями. О, сколько их...
Посоветуй, милая: как мне не разбить ему сердце? Чтобы он и любил, и не мешал мне, и остался жив? Может быть, послать ему записочку: “Борис, будьте другом, но не мучьте меня своей любовью, она похожа на сонную муху”? Или это жестоко?
Целую тебя, пиши скорейшим образом.
Твоя несчастная Лиза.
Письмо второе. От Бориса к другу
Петербург, 14 марта
Здравствуй, Саша, старый циник и бездельник!
Не смейся, но я погибаю. И погибаю самым прозаическим образом - от женщин.
Ты знаешь, отец оставил нас с матерью в бедственном положении. Я - старший. Долг, честь, образование братьев. Родительница сказала мне без обиняков: “Женись, Боря. Обрати внимание на девиц Брюховых. Они с хорошим приданым”.
Я выбрал курсистку Лизу. Старшая девица Брюховых - перезрелая особа двадцати восьми лет. И она - эмансипе. Матушка эмансипе, пожалуй, решительно не потерпит. А младшая - беленькая и пышная курсистка.
Хожу обедать к Брюховым уже третий месяц. Обеды у этих купцов обильные. В один присест мы ежедневно съедаем целого поросенка (помимо ухи из стерляди, каши гурьевской, кулебяки, расстегаев, филе с трюфелями, настоек и наливок).
И вот я изображаю любовь к курсистке, Саша. Ты бы на меня посмотрел! Вчера - как и всегда - я бесцельно сидел у них в гостиной. Лиза прожигала меня глазами и часто вздыхала полной грудью. У нее пышная грудь, а лицо простое, скучное.
Я наблюдал за наиболее интересными предметами в гостиной Брюховых - это мухи. И, конечно, заснул. Сказался плотный обед и мои ночные бдения.
Проснулся я резко. Мне приснилось, что Лиза превратилась в огромную муху и укусила меня за палец. А осенние мухи довольно злые. Я подскочил и уронил чашку с чаем. Залил пиджак - а он и без того довольно затерт и залит супом. Прачка сбежала от нас еще по зиме.
Лиза Брюхова сказала восторженно: “Бедный, как вы меня любите!”
Я поморщился, но согласился.
Я, Саша, мало сплю. У меня, друг, два безумных романа. Я чертовски влюблен в Веру из нашего славного Петербурга. И не менее чертовски - в Варю из Житомира. Штука в том, что Варя любит ландыши, а Вера - марксизм. Я много пишу писем ночами - а потому все время озабочен: не спутал ли я Варю с Верой? Хорош же я буду, если засохший ландыш отправлю письмом Вере. Она засмеет меня как распоследнего жалкого мещанина,. А про подпольные кружки и прокламации выскажусь в письме к Варе! Варя оскорбится и, пожалуй, жутко перепугается. Я веду записную книжку, но и тут возможны досадные недоразумения.
Целыми ночами я пишу, а потом ворочаю память: на тот ли адрес отправлено мной послание вчерашнее? А ежели не на тот?!
Положение осложняется тем, что я, видимо, еще чертовски влюбился в Машеньку из Сестрорецка. Она играет на арфе и мечтает открыть школу для бедных. Также я много пишу телеграфистке Лиде.
А Лизоньку Брюхову мне жаль. Она в любовном припадке. Смотрит на меня с обожанием. Требует без остановки говорить о любви, рассказывать ей все мои тайные мысли. Украдкой гладит меня по голове и вскрикивает.
Саша, я в ужасе! Мне кажется, что Лиза меня боготворит настолько сильно, что мне не выкрутиться. Придется исполнить завет родительницы и жениться. А ведь если я женюсь, то что будет с Варей? А с Верой? А с телеграфисткой Лидой? Не говорю уже о Машеньке с арфой.
И потом, посуди сам: я все чаще думаю - а не уехать ли мне в Житомир? Если я пропаду в Житомире - Лиза, конечно, умрет. Разбитое сердце, чахотка, нервы. Что угодно может сразить хрупкий организм влюбленной барышни.
Опять же - родительница моя скора на расправу. Она доберется до Житомира. И погонит меня к Брюховым.
Посоветуй: стоит ли ехать в Житомир, чтобы все разом кончить?
Твой несчастный Борис.