Новый год закончился, и жизнь в деревне вошла в прежнее русло. Дед Степан почти каждый день искал подходящий проход, прощупывал границы, просматривал тонкие места, но ничего нужного не находил. Он чувствовал, что нужно поторопиться, иначе всё может сложиться очень плохо.
— Где же ты, где? — бормотал он себе под нос, раскладывая на столе лесные дары.
— Деда, а ты чего делаешь? — спросил его Горка, внимательно следя за его руками.
— Проход нужен, — нахмурился дед Степан.
— Так ты говорил, что проход — это плохо, что в него могут зайти тёмные силы и погубить нас. Зачем он тогда тебе?
— Так и есть, Горка, — кивнул он. — Но детдомовских нужно отправить в безопасное место.
— А разве тут не безопасно? — удивился мальчишка.
— Понимаешь, дружочек, пока здесь у нас безопасно, — дед показал рукой на стол, где лежали разные шишечки да веточки. — А там, за лесом, война, немцы подходят. Если они дойдут до нас, детдомовцам придётся туго. Их нужно отправить туда, где тихо, где нет бомбежек, где есть еда и крыша над головой.
— А мы? — спросил Горка. — Мы останемся?
— Да, останемся, — ответил дед Степан. — Нам деваться некуда, здесь наш дом и лес. А детдомовцы — они пришлые, им здесь не место. Они должны быть там, где их ждут, где есть работа, школа, нормальная жизнь.
— А Марья Ивановна? — Горка закусил губу.
— И она с ними уедет, — тихо сказал дед. — Ей тоже нечего здесь делать. Она воспитательница, её место с детьми.
Горка опустил голову, помолчал.
— А я? Я с ними поеду?
— А ты разве этого хочешь? - с удивлением посмотрел на него старик.
Мальчишка подумал, потом покачал головой.
— Нет. Я останусь здесь, здесь мой дом.
— Вот и хорошо, — кивнул дед Степан. — Тогда помогай, ищи проход. Смотри внимательно, может, увидишь что-нибудь.
Горка придвинулся ближе, уставился на разложенные на столе веточки, шишки и перья. Они лежали неподвижно, и ничего не происходило.
— Ничего не вижу, — сказал он разочарованно.
— А ты не глазами смотри, — посоветовал дед. — Душой смотри, закрой глаза и почувствуй, настройся.
Горка закрыл глаза. Сначала ничего не было, только темнота и тишина. Потом где-то далеко, на границе слышимости, зазвучала тонкая серебристая нить. Она тянулась откуда-то издалека, вибрировала и тихонько пела. Горка потянулся к ней, и в тот же миг перед его внутренним взором открылась картина: лес, поляна, а на поляне светящиеся блики.
— Вижу, — прошептал он. — Искорки какие-то, и как будто пар откуда-то идёт — воздух колышется.
— Где? — спросил дед Степан.
— В лесу за старой сосной, той, что сломанная, на две части разбитая.
Дед кивнул, довольно усмехнулся.
— Молодец. Правильно нашёл. Завтра пойдём, проверим.
Горка открыл глаза, посмотрел на деда.
— А я смогу когда-нибудь так же, как ты?
— Конечно, — ответил дед. — Если будешь учиться и верить в себя.
Горка улыбнулся, придвинулся ближе к столу и принялся рассматривать лесные дары. Теперь они казались ему не обычными веточками и шишками, а чем-то живым и таинственным и очень важным.
— Деда, — спросил он, — а когда ты понял, что лес тебя выбрал?
— А я и не понял, — ответил дед Степан. — Просто однажды проснулся и почувствовал, что не могу без него, как без воздуха и без воды. С тех пор и живу здесь.
Где-то далеко отсюда, в нескольких тысячах километров, в госпитале долечивалась односельчанка Нина. Так-то она была практически здорова, но ей просто негде было жить, и она осталась при госпитале работать нянечкой-санитаркой. Когда их везли на рытьё окопов, она неудачно спрыгнула с машины и сломала себе руку, которая тут же повисла плетью. Никто разбираться не стал, что там с ней, а посадили на поезд и отправили лечиться в тыл.
Нина, девушка лет двадцати с небольшим, худая, бледная, с большими серыми глазами, быстро привыкла к госпитальной жизни. Она ухаживала за ранеными, меняла бинты, раздавала лекарства, по вечерам читала вслух книги. Солдаты её любили, называли «сестричка», и даже самые тяжёлые, те, кто уже не надеялся выжить, при ней немного оживали. Рука срослась, но не совсем правильно, осталась слегка кривой, иногда болела. Нина не жаловалась, радовалась, что жива.
Главный врач, пожилой уставший мужчина, предложил ей остаться работать при госпитале. Нина согласилась, всё равно ехать было некуда. Она не знала, цела ли её деревня или нет, боялась, что никого в живых там не осталось. В госпитале ей сказали, что связь с родными потеряна, предложили писать письма по известным адресам, но ответа не было. Нина ждала и надеялась, что когда-нибудь она получит письмо из родного дома.
— Может, оно и к лучшему, — сказал ей однажды главный врач. — У вас здесь работа, люди, которые нуждаются в вашей помощи. А там, где вы были, неизвестно что. Ехать некуда.
— Значит, всё, — тихо сказала Нина.
— Почему же? — удивился доктор. — Жизнь-то на месте не стоит, освоитесь, семью создадите.
Она дальше жила, работала, лечила и не унывала, а по ночам плакала в подушку, чтобы никто не видел. Иногда вспоминала свою деревню, соседей, подружек-девчонок, с которыми бегала на речку. Когда выдавалась свободная минутка, ходила в парк при госпитале. Только там ей становилось спокойно, и было ощущение, что Нина находится в родном лесу.
Она часто сидела в парке на скамейке, смотрела на голые ветви деревьев, на снег, на серое небо и думала о доме. Здесь, среди старых лип и берёз, ей казалось, что она слышит родной лес, что шумел за околицей их деревни. Тот, где она собирала грибы и ягоды, где пряталась от дождя под густыми елями.
— Ты чего всё в парке сидишь? — спросила её как-то молодая медсестра, присаживаясь рядом. — Здесь же холодно и морозно, простынешь ещё. Идём в корпус, чаю выпьем.
— Не хочу, — ответила Нина. — Мне здесь спокойно.
— По дому скучаешь?
— Конечно, скучаю, — призналась Нина. — Только дома-то, наверное, уже и нет. Немцы рядом, может, и сожгли всё.
— А ты не думай, — посоветовала медсестра. — Работай, помогай людям, а там видно будет.
Нина кивнула, но из парка уходить не стала. Она сидела, смотрела на деревья, и ей казалось, что они её слушают или она их. Где-то далеко-далеко, на краю земли, был лес, который она помнила с детства, и он, наверное, тоже её помнил. И каждый раз, уходя из парка, ей становилось грустно и тоскливо.
Иногда в парке ей казалось, что среди деревьев виднеются знакомые очертания домов. Она подходила ближе — и наваждение исчезало. Иногда слышались знакомые голоса или крики петухов, но Нина списывала всё на усталость. А иногда тянуло знакомым духом — печным дымом, хлевом и душистым хлебом. Особенно ярко всё это проявлялось в одном месте парка. Туда Нина и ходила частенько, чтобы хоть на миг почувствовать запах родных мест.
В один из январских вечеров, когда сумерки сгустились особенно рано, Нина снова сидела на своей любимой скамейке в глубине парка. Воздух был морозным, снег скрипел под ногами редких прохожих. Она смотрела на тёмные силуэты деревьев и вдруг почувствовала, что кто-то глядит на неё в ответ.
Не испугалась, подняла голову и увидела: между стволами старых лип стоит крупная, серая волчица с жёлтыми глазами. Нина замерла. Волчица не рычала, не скалилась, только смотрела внимательно, словно узнала ее.
— Ты откуда? — прошептала Нина, понимая, что вопрос глупый, но не в силах сдержаться.
Волчица мотнула головой, сделала шаг в сторону леса, оглянулась, будто звала за собой. Нина встала. Страха не было, только любопытство и какое-то щемящее чувство, словно она вот-вот найдёт то, что давно ждала.
— Мне на работу надо, — растерянно сказала она. — Раненые ждут.
Волчица не уходила, сделала ещё шаг, потом ещё. Нина вдруг поняла — она зовёт её в другую сторону, туда, где деревья росли особенно густо, где даже зимой ветви сплетались в непроходимый шатёр.
— Нина, идём ужинать, — кто-то окликнул её, и она обернулась.
Та самая медсестра махала ей рукой. Когда Нина повернулась, волчицы уже не было. Она вздохнула и поплелась в корпус ужинать.
Автор Потапова Евгения
Кто такая Нина: