Предыдущие части:
Роддом в снежную ночь
Скорая приехала быстро, хотя Артёму показалось, что прошла вечность.
Он сам открыл дверь врачам. Молодой фельдшер, увидев его, спросил:
— Вы муж?
— Да.
— Носилки где можно поставить?
— Я её донесу.
— Вам нельзя…
— Мне можно всё.
Лида, уже на кушетке, слабо улыбнулась.
— Не геройствуй. Ты только что заново включился.
— Поздно. Гарантия уже пошла.
В машине скорой он держал её за руку. Ноги дрожали, мышцы горели, будто их залили кислотой, но Артём боялся сесть. Ему казалось: если сядет, больше не встанет.
— Тёма, — сказала Лида между схватками. — Сядь.
— Нет.
— Я рожаю, а не ты. Не спорь с беременной женщиной в скорой.
Фельдшер хмыкнул:
— Мужчина, садитесь. Она сейчас вас морально победит.
Артём сел.
В роддоме пахло антисептиком, молоком и мокрыми пуховиками. За окнами валил снег. Где-то плакал младенец. Где-то медсестра ругалась на будущего отца, который забыл документы жены, но принёс три пакета апельсинов.
Лиду увезли.
Артём остался в коридоре. Ходить он мог, но плохо. Держался за стены, за подоконники, за спинки стульев. Медсестра пыталась усадить его в кресло-каталку.
— Спасибо, — сказал он. — Я с этим завязал.
— С чем?
— С креслами.
Она посмотрела на него как на странного, но спорить не стала.
Через несколько часов врач вышла к нему с усталым, добрым лицом.
— Поздравляю. Девочка. Два семьсот. Закричала сразу.
Артём не сразу понял слова.
— Лида?
— С ней всё хорошо. Устала, конечно.
— Можно к ним?
— На минуту.
Дочь была красная, сморщенная, сердитая. Совсем не похожая на ангела с открытки. Скорее на маленького начальника, недовольного условиями перевода в новый отдел.
— Красивая? — спросила Лида, лежа на подушке.
Артём посмотрел на ребёнка.
— Очень страшная.
— Артём!
— В смысле, страшно красивая.
Лида засмеялась и заплакала одновременно.
— Как назовём?
Он осторожно коснулся крошечной ладони.
— Ты хотела Нину.
— А ты?
— А я хочу всё, что хочешь ты.
— Опасная фраза.
— Пользуйся ответственно.
Так появилась Нина Рябинина.
Артём держал дочь на руках и думал, что больше никогда в жизни не напишет ничего важнее этой минуты.
Женщина из прошлого
На следующий день он увидел Ингу.
Сначала не поверил. В коридоре, у окна, стояла женщина в светлом халате. Лицо похудевшее, глаза огромные, под ними тени. Волосы, когда-то уложенные идеально, теперь были стянуты резинкой. Но даже измученная, без косметики, она оставалась узнаваемой: тонкая шея, высокий лоб, та самая привычка смотреть так, будто человек перед ней либо нужен, либо мешает.
Инга Сорокина.
Она тоже увидела его.
Несколько секунд они молчали.
— Ты ходишь, — сказала она.
— Сам удивлён.
— Я слышала про аварию.
— Я тоже много чего слышал.
Она отвернулась к окну.
— Глеб мёртв.
Артём замер.
— Когда?
— Неделю назад. В доме. Ночью приехали люди. Я была наверху. Они думали, что меня нет.
Она говорила ровно, почти без выражения. От этого становилось страшнее.
— Ты вызвала полицию?
— Потом. Сначала родила.
— Что?
Инга усмехнулась одними губами.
— Да. Представь. Очень театрально. Бандиты, выстрелы, схватки. Дешёвый сериал.
— Ребёнок?
— Девочка.
Артём почувствовал неприятный холод.
— Инга…
— Не сейчас. Я слабая, ты счастливый отец. Плохая сцена для разговора.
— Ты в опасности?
Она посмотрела на него.
— Все мы в опасности, Тёма. Просто некоторые узнают об этом раньше.
В палате Лида сразу заметила его лицо.
— Что случилось?
— Я видел Ингу.
Лида медленно закрыла глаза.
— Здесь?
— Да. Она родила неделю назад.
— Понятно.
Но ничего понятно не было.
Звонок
Инга позвонила на следующий день вечером.
Артём вышел в коридор, чтобы не будить Лиду и Нину.
— Тёма, — сказала она. — Нам надо поговорить.
— Говори.
— Не по телефону.
— Тогда не надо.
— Девочка моя — твоя.
Он молчал так долго, что в трубке стало слышно её дыхание.
— Что ты сказала?
— Ты услышал.
— Это невозможно.
— Правда? Посчитай.
Он посчитал. И понял, что возможно.
Не доказано. Не очевидно. Но возможно.
— Почему ты говоришь сейчас?
— Потому что я уезжаю.
— Куда?
— Туда, где меня не достанут люди Глеба.
— А ребёнок?
Инга тихо рассмеялась. Смех был сухой, чужой.
— Вот именно. Ребёнок. С ней я не уеду. Документы, граница, чужие люди, чужие вопросы. Я не мать года, Тёма. Никогда ей не была и не буду.
— Ты хочешь бросить её?
— Я хочу оставить её отцу.
— А если я не отец?
— Тогда будь хорошим человеком. У тебя же теперь семья, жена-психолог, новогодние чудеса. Добавится ещё одна коляска.
— Ты с ума сошла.
— Нет. Я наконец-то трезво думаю.
— Инга, ребёнок не чемодан.
— Именно поэтому я не хочу таскать её по подвалам и аэропортам.
Он сжал телефон.
— Где ты?
— Завтра медсестра вынесет тебе пакет. Там документы, отказ, записка. И девочка.
— Я этого не приму.
— Примешь. Потому что ты не такой, как Глеб.
Она отключилась.
Артём стоял в коридоре роддома, где пахло стерильным бельём и детским кремом, и впервые за долгое время ему захотелось обратно в инвалидное кресло. Там хотя бы было понятно, что делать: терпеть, тренироваться, не падать.
А здесь падало всё.
Разговор с женой
Он рассказал Лиде ночью.
Не сразу. Сначала пытался подобрать слова. Потом понял, что любые слова будут плохими.
— Инга говорит, что её дочь от меня.
Лида смотрела на него с больничной кровати. Нина спала рядом в прозрачной люльке, маленькая, тёплая, ничего не знающая о взрослых ошибках.
— Это возможно? — спросила Лида.
Он закрыл глаза.
— Да.
Она отвернулась.
— Лида.
— Подожди. Я сейчас не психолог. Я жена. Мне нужно немного помолчать, чтобы не сказать лишнего.
Он кивнул.
Молчание длилось долго.
Потом она спросила:
— Ты любил её?
— Нет.
— Хотел?
— Да.
— Использовал?
Он опустил голову.
— Да. И она меня тоже.
— А ребёнок?
— Ребёнок ни при чём.
Лида прикрыла лицо ладонью.
— Господи, Тёма.
— Я пойму, если ты…
— Не продолжай. Не смей сейчас благородно отпускать меня, как в плохом кино.
— Я не знаю, что делать.
— И я не знаю.
Нина заворочалась. Лида автоматически потянулась к ней, поправила одеяльце. Этот жест, простой и нежный, ударил Артёма сильнее обвинений.
— Она хочет оставить девочку нам, — сказал он.
— Нам?
— Мне. Но по факту нам.
— А ты?
— Я не могу отдать ребёнка неизвестно куда.
— Даже если это не твоя дочь?
— Даже если.
Лида посмотрела на него. В глазах у неё были усталость, боль и что-то ещё. То, из-за чего она однажды забрала его из больницы.
— Мы возьмём её, — сказала она.
— Ты не обязана.
— Я знаю.
— Тогда почему?
Она долго молчала.
— Потому что если мы сейчас начнём считать, кто кому что обязан, мы все станем хуже. И потому что я боюсь за тебя.
— За меня?
— Да. Ты только вернулся. Ногами, сердцем, всем. Если ты сейчас решишь, что бросил ребёнка, ты себя сожрёшь. И кто знает, что опять отключится внутри.
Он сел рядом.
— Я не заслужил тебя.
— Это правда.
Он вздрогнул.
Лида посмотрела на него и устало улыбнулась.
— Но я тоже не подарок. Так что будем квиты.
На следующий день в их жизни появилась вторая девочка.
Инга назвала её Евой.
Она была тише Нины, меньше, с тёмными волосиками и серьёзным складчатым лбом. Когда Артём впервые взял её на руки, Ева открыла глаза и посмотрела на него так внимательно, будто уже всё понимала.
— Привет, — сказал он. — Я не знаю, кто я тебе. Но я здесь.
Четыре года домашнего хаоса
Первые месяцы были похожи на пожар, который никто не тушил, потому что все слишком хотели спать.
Две кроватки. Две стопки пелёнок. Два режима кормления, потому что Нина была на грудном вскармливании, а Еву с рождения кормили из бутылочки. Два режима сна, которые никогда не совпадали. Один отец, который учился ходить по квартире с ребёнком на руках и боялся споткнуться. Одна мать, которая иногда запиралась в ванной на пять минут, чтобы просто посидеть на закрытой крышке унитаза и подышать.
Ирина Сергеевна приходила каждый день.
— Я на часок, — говорила она и оставалась до вечера.
Борис Михайлович привёз два огромных пакета памперсов и сказал:
— Я не знаю, что дарят детям, но, кажется, это валюта.
Нина росла громкой, светлой, упрямой. У неё были серые Лидины глаза и привычка требовать справедливости раньше, чем она научилась произносить это слово.
— Моё! — кричала она.
— Почему твоё? — спрашивал Артём.
— Потому что хочу!
— Железная аргументация. В журналистике пригодится.
Ева была другая. Темноволосая, наблюдательная, осторожная. Она могла долго сидеть на ковре и складывать кубики по цветам. Если Нина падала, то ревела сразу, на весь дом. Ева сначала смотрела, кто заметил, а потом решала, стоит ли плакать.
Лида любила обеих так, как любят не по крови, а по бессонным ночам, первым зубам, температуре под сорок и маленьким ладоням на шее.
Но где-то глубоко в ней жила заноза.
Через год после появления Евы Лида тайно сделала генетическую экспертизу. Не потому, что хотела разрушить семью. Наоборот. Ей нужно было знать, на каком льду она стоит.
Результат пришёл в тонкой папке.
Она открыла её на кухне, когда девочки спали, а Артём был на реабилитации.
Читала долго. Хотя там было всего несколько строк.
Потом села на пол у холодильника и просидела так почти час.
Когда Артём вернулся, она уже спрятала папку на верхнюю полку шкафа, за коробку с ёлочными игрушками.
— Всё нормально? — спросил он.
— Да.
Это была её первая большая ложь ему.
И она ненавидела себя за то, как легко прозвучало это «да».