Предыдущие части:
Трёшка на четвёртом этаже
Лида забрала его к себе уже через месяц.
Врачи были против формулировки «забрала», но именно так это и выглядело. Она оформила документы, договорилась с реабилитологом, наняла на первые недели сиделку, купила складной пандус и переставила половину квартиры.
Квартира у Лиды была небольшая, хотя и трёхкомнатная, на четвёртом этаже старой панельной постройки. Лифт работал, но вздыхал так, будто каждый подъём был его последним. В прихожей пахло кофе, книгами и лавандой. На кухне стоял круглый стол с царапиной посередине. В гостиной — старый диван, торшер с жёлтым тканым абажуром и книжные полки до потолка.
Артём сначала всё время извинялся.
— Я мешаю.
— Да, — говорила Лида. — Особенно когда пятый раз за утро спрашиваете, мешаете ли вы.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Она не жалела его так, как он боялся. Не сюсюкала, не называла бедненьким, не говорила «мы справимся» голосом медсестры из рекламного ролика.
Она злилась, когда он отказывался есть. Ругалась, когда он пытался пересесть с кровати в кресло без помощи. Хохотала, когда он, впервые готовя завтрак сидя, уронил половину омлета на пол.
— Это была авторская подача, — сказал он.
— Собака оценила бы.
— У тебя нет собаки.
— После твоей подачи, возможно, заведу.
Они учились жить не как пациент и психолог. Это оказалось труднее, чем признаться в любви.
Однажды ночью Артём проснулся от кошмара. Ему снова снился внедорожник без фар. Он кричал, что не чувствует ног.
Лида прибежала из соседней комнаты.
— Тише. Я здесь.
— Я не могу… Я опять там…
— Смотри на меня. Не туда. На меня.
Он дрожал, как мальчишка.
— Мне стыдно, — прошептал он.
— За что?
— За всё.
Лида села рядом и обняла его.
— Стыд не поднимает людей на ноги, Тёма. Он только прибивает к полу.
Он уткнулся лицом ей в плечо.
— А любовь?
Она погладила его по волосам.
— Посмотрим.
И первый раз осталась с ним.
Свадьба без белого лимузина
Первого июня они расписались.
Без ресторана, без ведущего, без голубей и без тостов «за молодых». В ЗАГС пришли Лида, Артём, Борис Михайлович с букетом слишком ярких тюльпанов и мать Артёма, Ирина Сергеевна.
Ирина Сергеевна была маленькая, сухонькая, с аккуратной седой стрижкой и глазами, от которых в детстве Артём не мог спрятать ни двойку, ни разбитую вазу. Она жила в старой девятиэтажке через две автобусные остановки и с первого дня относилась к Лиде с осторожной благодарностью.
— Ты только не думай, что я тебе его навязываю, — сказала она Лиде перед росписью. — Он характером в отца. Молчать будет до последнего, а потом выяснится, что у него внутри война.
— Я уже заметила.
— Беги, пока не поздно.
— Поздно.
Ирина Сергеевна посмотрела на неё, потом неожиданно обняла.
— Ну тогда держись, дочка.
Артём в инвалидном кресле выглядел мрачнее жениха на похоронах.
— У тебя такое лицо, будто тебя судят, — шепнула Лида.
— Я нервничаю.
— Из-за росписи?
— Из-за того, что ты можешь передумать.
— Я уже подписываю. Поздно.
— Документ можно оспорить.
— Рябинин.
— Молчу.
Когда сотрудница ЗАГСа спросила, согласны ли они, Лида ответила спокойно:
— Да.
Артём сказал:
— Да.
И почему-то именно в этот момент окончательно понял: теперь ему придётся жить. Не выживать, не расследовать, не бежать, а жить.
Это оказалось страшнее всего.
Две полоски
Летом Лида стала чаще уставать.
Она засыпала над книгой, морщилась от запаха жареного лука и однажды расплакалась, потому что Артём купил с доставкой не те яблоки.
— Они зелёные, — сказал он растерянно.
— Я хотела кислые.
— Они кислые.
— Они неправильной кислоты.
— Понял. Яблоки виноваты.
Через два дня она вышла из ванной с тестом в руке. Лицо у неё было такое, будто она увидела не две полоски, а открытый космос.
— Тёма.
Он поднял глаза от ноутбука.
— Что?
Она молча протянула тест.
Он посмотрел. Потом ещё раз.
— Это…
— Да.
— То есть…
— Да.
— Мы?
— Видимо, да.
Артём долго молчал. Потом закрыл лицо руками.
Лида испугалась.
— Ты что?
Он выдохнул, и она поняла, что он плачет.
— Я боялся, что у меня ничего не будет, — сказал он глухо. — Ни ног, ни работы, ни будущего. А тут…
Лида опустилась перед ним на колени.
— А тут ребёнок.
— Я буду ужасным отцом.
— Вероятно, иногда да.
Он засмеялся сквозь слёзы.
— Спасибо.
— Все родители иногда ужасные. Главное — не всё время.
Он положил ладонь ей на живот. Живот ещё был плоский, обычный, но для него там уже была целая вселенная.
— Привет, — сказал он тихо. — Я пока не очень умею. Но я научусь.
Снег перед чудом
К декабрю Лида стала круглой, медлительной и очень красивой. Она смеялась, что похожа на новогодний шар, который кто-то забыл снять с ёлки.
Артём работал из дома. После аварии расследование всё-таки вышло. Борис Михайлович довёл публикацию до конца, добавив материалы, найденные в облаке Артёма. Часть схемы рухнула. Марк Тихонов исчез. Глеб Сорокин залёг на дно, потом всплыл в криминальных хрониках, но доказательств для суда всё ещё не хватало.
Инга пропала.
Иногда Артём думал о ней. С виной, с тревогой, с раздражением на самого себя. Но Лиде не говорил. Не потому что снова хотел скрывать, а потому что не знал, как произнести имя женщины, которая была одновременно источником, ошибкой и живым человеком.
За неделю до Нового года Лида притащила домой ёлку.
— Ты с ума сошла? — спросил Артём. — Тебе рожать в январе.
— Почти в феврале. — поправила с улыбкой Лида. — А ёлку надо ставить сейчас.
— Я мог заказать доставку.
— А я могла выйти замуж за стоматолога с машиной и здоровыми ногами. Но мы имеем то, что имеем.
— Очень смешно.
— Мне да.
Ёлка была кривая, пушистая и пахла морозом. Они поставили её в гостиной. Ирина Сергеевна принесла коробку старых игрушек: стеклянную сову, шишки, потёртого космонавта, красный шар с облезлой краской.
— Этому шару сорок лет, — сказала она. — Артём в детстве его уронил, но не разбил. Я тогда решила, что парень будет везучий.
— Спорное наблюдение, мам.
— Живой сидишь? Значит, верное.
Вечером мать ушла, снег за окном стал гуще. В квартире пахло хвоей и мандаринами. Лида включила гирлянду, но верхушка ёлки осталась тёмной.
— Надо поправить, — сказала она.
— Не лезь.
— Я аккуратно.
— Лида.
— Тёма, я беременна, а не сделана из хрусталя.
Она взяла банкетку и поставила рядом с ёлкой.
Артём сидел в кресле у дивана. Он хотел встать. Как всегда хотел. Мышцы напряглись, но ноги остались чужими. Он сжал подлокотники.
— Подвези меня хотя бы ближе, — сказал он.
— Сейчас, одну секунду.
Лида поднялась на банкетку, потянулась к верхней ветке. Гирлянда зацепилась за стеклянную сову. Ёлка качнулась.
— Осторожно!
Лида повернула голову. В этот момент ножка банкетки скользнула по паркету.
Всё произошло сразу.
Её рука сорвалась с ветки. Ёлка накренилась. Лида, тяжёлая, беспомощная, с испуганными глазами, начала падать назад.
Артём увидел не комнату, не кресло, не свою неподвижность.
Он увидел только её.
И вдруг в нём что-то с треском порвалось, как старая верёвка.
Он рванулся вперёд.
Кресло ударилось о столик. Артём не понял, как оказался на ногах. Не понял, как сделал первый шаг, второй, третий. Он просто подхватил Лиду на руки в тот миг, когда она уже падала.
Ёлка рухнула рядом, рассыпав игрушки по полу.
Лида вцепилась в его плечи.
Они оба молчали.
Потом она посмотрела вниз.
Артём стоял.
Шатко, босиком, вцепившись одной рукой в её спину, другой в край комода.
Но стоял.
— Тёма, — прошептала она. — Ты…
Он тоже посмотрел на свои ноги.
И в эту секунду Лида вскрикнула, схватившись за живот.
— Что?
Она побледнела.
— Кажется… кажется, воды отошли.
Артём всё ещё держал её на руках, посреди разбитых игрушек, под мигающей гирляндой, рядом с упавшей ёлкой.
На улице рассыпались с треском первые предновогодние салюты.
И он вдруг понял, что чудо только началось.