Мандаринка

Света мыла посуду. Телефон мужа лежал на подоконнике, и экран загорелся из-за уведомления. Она машинально скользнула взглядом вбок, не отрывая рук от мыльной губки. «Мне так спокойно, когда ты рядом. Ты не давишь. Спасибо за вчерашний вечер». Сообщение от некой Алины было тёплым, витиеватым и совершенно не походило на их с Игорем переписку про бытовые задачи. Света выключила воду. В голове возникла пауза — та самая, которую в кино заполняют криками и звоном разбитой посуды. Но внутри было тихо. Как в лифте, который застрял между этажами: ни страха, ни злости...

Я не помню отца. Ну, то есть, я помню запах — табак и одеколон. Помню, как он подбрасывал меня до потолка. Помню, как он смеялся. А потом он ушёл. Мне было пять. Мать сказала: "Папа уехал в командировку". Я ждал: месяц, два, год. Я перестал ждать, когда мать перестала вытирать слёзы по ночам. В шесть лет я спросил: "Он вернётся?". Она сказала: "Нет". Больше мы о нём не говорили. Я вырос без отца. Без его поддержки, без его ремня, без его советов. Я не знаю, что хуже — когда отец бьёт или когда его нет...

Окна квартиры на улице Корепина, 13 выходили на серый панельный двор Екатеринбурга. Обычный день в обычном спальном районе Уралмаш. Соседи спешили по делам, во дворе качали коляски молодые мамы, и никто не знал, что за одной из этих железных дверей, в свете зимнего дня, происходит невыносимая история. Ей было всего двадцать семь. Она сидела под столом у батареи. Одна. В наручниках. Весь день. Рядом были двое: ее муж и его нетрезвый приятель. Они пили, разговаривали на своем грубом языке и причиняли ей вред...

Знаете это чувство, когда ты еще не открыла дверь, а уже сжалась внутренне? Когда ключ поворачивается в замке, а ты молишься, чтобы за порогом никого не было. В моем случае молитвы не помогали. Потому что Нина Павловна, моя свекровь, уже была внутри. Все началось с благих намерений. Классика жанра. «Детям нужна бабушка рядом, а вам — помощь», — сказала она, продав свою однушку на окраине и прикупив студию в нашем ЖК. Муж, Сергей, светился: «Мама так старается для нас!» Тогда мне показалось, что я просто параноик...

Меня зовут Андрей. Мне 38 лет. Я не разговариваю с матерью уже три года. И это лучшее, что я сделал для своей психики. В детстве я не знал, что бывает по-другому. Думал, все матери так кричат, так унижают, так контролируют каждый шаг. Думал, что я действительно никчёмный, как она говорила. — Ты моё наказание, — сказала она мне, когда мне было семь. Я принёс двойку в тетрадке. Она этого уже не помнит, зато я всё помню. — Ты никчёмный, из тебя ничего не выйдет, — повторяла она, когда я просил купить краски для рисования...

Ремонт в иркутской двушке на Лермонтова Влада затеяла, чтобы стереть память о прошлой жизни. О бывшем, который сказал: «Сама все расхлебывай», оставшись в их общей трешке с новой женой. Теперь у неё — дизайнера интерьеров, чьи проекты хвалили московские заказчики — была только ипотека и дочка Алиса, которой было семь лет. Когда в квартиру зашёл бригадир отделочников Рустам, Влада внутренне сжалась. Обычно она работала с дорогими прорабами, но бюджет трещал по швам. Рустам был смугл, невысок, но глаза — наглые, умные, читающие...

Она позвонила в среду, в девять утра. Я еще пила кофе, смотрела на ее пустое кресло и думала: странно, в такую рань ее сонную голову будильником не прошибешь, а тут — сама встала. — Мам, не кричи только, — сказала она. Голос чужой, взрослый. — Я уехала. Я запомнила каждую деталь той минуты. Кружку с отколотой ручкой. Кошку, которая терлась о ногу. И странный вакуум в голове, когда смысл слов доходит не сразу. — В смысле — уехала? — С Андреем. Мы уже на трассе, через два часа будем в Н. Я решила, что останусь там жить...

Меня зовут Антон. Мне 34 года. Я никому не нужен. Это не самобичевание, это факт, который я принял лет в двадцать. И с тех пор только подтверждал. Мать родила меня в восемнадцать. Отца я никогда не видел. Говорят, он ушёл, когда узнал о беременности. Мать меня не бросила, но и не любила. Как-то так вышло, что я всегда был помехой. Ей хотелось гулять с друзьями, жить своей жизнью. А я сидел дома, ждал, боялся лишний раз попросить еду. К бабушке я перебрался в десять лет. Сама приехала, посмотрела на наши условия и сказала: "Забираю"...

В семь лет Полина впервые увидела женщину, которая дралась. Это было в фойе Дворца спорта. Мать тащила её мимо афиш к выходу, когда Полина замерла. На экране транслировали нарезку боёв. Девушка в красных перчатках улыбалась, поднимая руку победительницы. — Мама, хочу как она! — Полина дёрнула мать за сумку. — Идём. Ты запишешься на танцы, мы договорились. — Не хочу танцы! Хочу драться! Дома был разговор по серьёзному. Отец отложил телефон. Мать села напротив, сложив руки на груди — её коронная поза...

Мне понадобилось три дня, чтобы перестать дрожать. Три дня, чтобы не набирать ее номер каждые пять минут. Три дня, чтобы понять: моя лучшая подруга, женщина, которая держала меня за руку на родах и плакала на моей свадьбе, теперь стала для меня незнакомкой. Я узнала случайно. Как и полагается, в самый обычный вторник, в кофейне у метро. Они сидели в углу. Он — мой бывший муж, с которым мы развелись два года назад. Она — Ленка, моя Ленка, с которой мы дружим с института. Двадцать лет. Целая жизнь...

Тётя Зоя была сестрой моего отца. Мы виделись раз в год, на больших семейных праздниках. Она всегда сидела в углу, пила чай с конфетами и ни с кем не спорила. Говорили, что у неё было тяжёлое прошлое — неудачный брак, потеря ребёнка, одиночество. Она никого к себе не подпускала. Я её не осуждала. Я сама не люблю, когда лезут в душу. Она умерла внезапно. Сердце. Я узнала об этом через две недели — родственники "забыли" позвонить. На похороны меня не позвали. Сказали: "Мало ли, тебе же некогда". Мне не было некогда...

Милена научилась не плакать лет в шесть. Слёзы всё равно никто не вытирал, а за нытьё можно было получить — либо от вечно уставшей матери, либо от отца, который считал, что воспитывать ребенка нужно в строгости. Она росла как тень в нелюбящей семье. Молчаливые завтраки. Ужины под гул телевизора. И ни одного вопроса «как дела в школе?» К 14 годам Милена поняла главное: её дом — это не крепость, а холодный коридор, из которого надо сбежать. И чем скорее, тем лучше. Её единственная мечта была наивной и святой: вырасти и создать ту самую идеальную семью, где все любят друг друга...