Кабинет с зелёным креслом
В тот вьюжный вторник Артём Рябинин пришёл к психологу не потому, что верил в психоанализ и психологию, как науку.
Он вообще мало во что верил, кроме документов, диктофонных записей, банковских выписок и случайных фраз, сказанных людьми, когда они думают, что микрофон уже выключен.
Ему было тридцать семь. Худой, жилистый, с чуть впалыми щеками и глазами человека, который привык спать урывками. Волосы тёмные, всегда немного растрёпанные, как будто он только что вышел из редакции после ночной сдачи материала. Куртка на нём была старая, кожаная, с потёртыми локтями. В кармане лежал диктофон, хотя на приёме он, конечно, не собирался никого записывать. Просто без диктофона он чувствовал себя как без ключей.
Кабинет психолога находился в старом доме недалеко от Чистых прудов. На двери была табличка:
«Лидия Воскресенская. Психолог. Семейные и личные кризисы».
Артём прочитал табличку два раза и усмехнулся.
— Ну да, — сказал он сам себе. — Личные кризисы. Как раз мой размерчик.
Он пришёл не по своей воле. Главный редактор отправил.
Неделю назад Артём в редакции сорвался на стажёра. Парень всего лишь спросил, почему в тексте нельзя написать «по неподтверждённой информации». Артём так на него рявкнул, что стажёр побледнел и уронил стакан с кофе.
После этого редактор, Борис Михайлович, плотный мужчина с седой бородой и вечным запахом крепкого чая, позвал Артёма к себе.
— Ты горишь, Рябинин, — сказал он. — Не работаешь, а горишь. И скоро от тебя один пепел останется.
— Я в порядке.
— Все, кто не в порядке, говорят именно это.
— Борис Михайлович, у нас материал на миллионы долларов, чиновники, обнальные конторы, люди с пистолетами. Я не могу сейчас ходить по врачам души.
— Можешь. И пойдёшь. Я тебе уже записал приём.
— Вы серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Откажешься, отстраню от расследования.
Вот так Артём оказался перед дверью с табличкой.
Он постучал.
— Да, входите.
Голос был спокойный, молодой, без той мягкой липкости, которую он почему-то ждал.
Лида Воскресенская сидела за столом у окна. Ей было лет двадцать восемь, может, тридцать. Рыжевато-каштановые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Серые глаза внимательные, но не колючие. На ней был тёмно-синий свитер и простые серьги-гвоздики. Никакого белого халата, никаких мистических камушков, никаких фраз вроде «расслабьтесь и почувствуйте своего внутреннего ребёнка».
В кабинете стояло зелёное кресло, низкий столик, два стула, книжный шкаф и большая кадка с высоким фикусом у стены. На подоконнике лежали мандарины. От них пахло чем-то домашним, почти новогодним. До Нового года оставалось три недели.
— Артём? — спросила она.
— Смотря кто спрашивает.
Лида слегка улыбнулась.
— Лида. Та самая, к которой вас, судя по лицу, привели силой.
Он неожиданно рассмеялся.
— Почти. Под угрозой профессиональной казни.
— Садитесь. Кофе? Чай? Вода?
— Можно просто быстро сказать, что у меня всё нормально, и разойтись?
— Можно. Но тогда вы потеряете час, за который уже заплачено.
— Не я платил.
— Тем более.
Артём сел в зелёное кресло и впервые за последние недели почувствовал, что ему не хочется вскакивать и бежать.
Это его насторожило.
Профессия — лезть туда, куда нельзя
Лида не задавала дурацких вопросов. Она не спрашивала, любит ли он мать, не просила нарисовать дерево, не смотрела с сочувствием так, будто заранее знала, какой он бедный и сломанный.
Она просто слушала.
Артём рассказывал сначала сухо, как на планёрке. Что он журналист-расследователь. Что полгода копает схему вывода бюджетных денег через сеть строительных фирм, благотворительных фондов и липовых подрядчиков. Что главные люди там — бывший силовик Глеб Сорокин и финансист Марк Тихонов. Один давил, второй считал.
— И вы хотите их разоблачить? — спросила Лида.
— Я не хочу. Я это сделаю.
— Разница есть?
— Огромная. Хотеть можно всё что угодно. Делать — совсем другое.
Он говорил о работе жёстко, почти зло, но Лида заметила, как меняется его лицо, когда он произносит слова «факт», «источник», «подтверждение». В эти моменты он становился живее.
— А что будет, если вы не доведёте расследование до конца? — спросила она.
— Кто-то другой доведёт.
— Вы в это верите?
— Нет.
— Тогда что будет?
Артём отвёл взгляд к окну. Крупные хлопья снега падали с серого неба.
— Тогда они выиграют.
Лида кивнула, будто ответ был не про аферистов, а про него самого.
— Вы давно спите по три часа?
— Это профессиональное.
— А раздражительность тоже профессиональная?
— Это человеческое.
— А одиночество?
Он посмотрел на неё резко.
— Вы быстро переходите к главному.
— Я не перехожу. Вы сами туда пришли.
Артём хотел ответить колко, но не нашёл, чем. Он вдруг заметил маленький шрам у неё на подбородке. Тонкий, почти незаметный. И почему-то подумал, что в детстве она упала с велосипеда или с качелей. Хотел спросить, но не спросил.
Слишком личное.
Смешно. Он мог задавать взяточникам вопросы о миллионах, любовницам чиновников — о тайных квартирах, водителям — о конвертах, а у психолога не мог спросить про шрам.
Женщина с жемчужной заколкой
Через две недели после первой встречи Артём уже ждал вторников.
Он говорил себе, что это полезно для нервов. Что Лида помогает ему держаться в форме. Что всё это часть профессиональной гигиены.
Он врал себе аккуратно, как умел врать только человек, привыкший разоблачать чужую ложь.
В расследовании тем временем появился новый ход.
У Глеба Сорокина была жена — Инга. Тридцать четыре года. Высокая, ухоженная, с холодной красотой женщины, которая привыкла входить в ресторан так, чтобы на неё оборачивались и официанты, и чужие мужья. Светлые волосы до плеч, жемчужная заколка, дорогие пальто, тонкие пальцы с идеальным маникюром.
В открытых источниках Инга почти не светилась. В соцсетях — пара фото с выставок, благотворительный вечер, яхта, улыбка, бокал шампанского.
Но источник Артёма из банка сказал:
— Рябинин, тебе нужна не фирма. Тебе нужна Сорокина. Она знает, где деньги. Глеб ей доверяет больше, чем юристам.
— Почему?
— Потому что она умнее юристов.
Артём впервые увидел Ингу на закрытом показе в галерее. Он пришёл туда под видом журналиста из отдела культуры и искусства, хотя в искусстве разбирался примерно на уровне «красиво или дорого».
Инга стояла у картины с красным квадратом, который, по словам куратора, символизировал «внутренний пожар мегаполиса».
— Вам нравится? — спросил Артём, встав с ней рядом.
Инга посмотрела на него чуть свысока.
— Мне нравится, когда человек хотя бы делает вид, что понимает, на что смотрит.
— Тогда мне нравится чрезвычайно.
Она усмехнулась.
— Вы кто?
— Артём. Пишу про культуру.
— Сочувствую культуре.
Он рассмеялся. Она тоже.
Так состоялось их знакомство.
Инга быстро поняла, что Артём не из тех мужчин, которые рассыпаются перед ней в комплиментах. Это её задело и заинтересовало. Он был внимателен, остроумен, грубоват, но не хам. Он видел детали. Замечал, что она не пьёт шампанское после второго бокала. Что при слове «муж» у неё чуть напрягается шея. Что телефон она держит экраном вниз.
Через месяц она сама предложила встретиться без галерей и случайных знакомых.
— Вы всегда так смотрите, будто ищете изъян на стене? — спросила она в ресторане.
— Профессиональная привычка.
— И во мне ищете?
— А вы стена?
— Иногда сейф.
— Тогда мне тем более интересно.
Инга улыбнулась. Но глаза у неё остались настороженными.
Артём знал, что делает. Он входил в её доверие. Он покупал ей кофе, провожал до машины, слушал жалобы на мужа, который всё решал за неё, но не замечал, что она давно научилась решать сама.
Однажды вечером она сказала:
— Глеб думает, что я красивая мебель. Удобная. Дорогая. Стоит в доме и украшает.
— А вы?
— А я знаю код от сейфа.
Это была почти шутка.
Но Артём записал её в памяти дословно.