Предыдущие части:
Лида, которая видела слишком много
К концу марта Артём уже перестал считать визиты к Лиде наказанием от редактора. Теперь он приходил сам — иногда раньше назначенного времени, иногда с таким видом, будто случайно оказался рядом и просто решил не пропадать оплаченному часу.
Но Лида видела: что-то изменилось.
Он по-прежнему шутил, спорил, язвил, отводил глаза, когда разговор подходил слишком близко к живому. Только теперь в этих паузах появилось другое. Не усталость даже — скрытое напряжение, будто он всё время держал в руках что-то острое и боялся случайно порезать не себя, а её.
В тот день за окном таял грязный мартовский снег. В кабинете пахло мандариновой кожурой и крепким чаем. Артём сидел в зелёном кресле, непривычно тихий, и уже несколько минут смотрел не на Лиду, а куда-то мимо — на фикус у стены, на книжную полку, на собственные сцепленные пальцы.
Лида положила ручку на блокнот.
— Вы стали чаще замолкать.
— Работа.
— Вы всегда отвечаете этим словом, когда не хотите говорить правду.
— А вы всегда так красиво ставите ловушки?
— Это не ловушка. Это дверь.
Он сидел в зелёном кресле, смотрел на её руки. У неё были коротко подстриженные ногти без лака. Она держала ручку, но почти ничего не записывала.
Артём хотел рассказать ей про Ингу. Не подробности расследования, нет. Просто сказать: «Я делаю мерзкую вещь и не уверен, что смогу потом смотреть спокойно на себя в зеркале».
Но вместо этого спросил:
— Вы замужем?
Лида подняла глаза.
— Это имеет отношение к вашей терапии?
— Возможно.
— Нет.
— А были?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не умею выбирать простое.
Он замолчал.
— А вы? — спросила она.
— Что я?
— Вы умеете выбирать простое?
Он усмехнулся.
— Я журналист-расследователь. Я даже кофе выбираю так, будто это спецоперация.
Лида улыбнулась, и у него внутри что-то болезненно сжалось.
Ему хотелось сказать ей: «Я думаю о вас не только по вторникам». Хотелось спросить, что она делает вечером. Нравится ли ей старое кино. Почему у неё на подоконнике мандарины.
Но он боялся.
Не опасности, не слежки, не людей Сорокина. Он боялся её спокойного взгляда и мягкого отказа.
Артём мог выдержать угрозы. Он не был уверен, что выдержит жалость.
— Вы сегодня далеко, — сказала Лида.
— Нет. Я здесь.
— Телом — да.
Он хотел пошутить, но не смог.
— Лида, а у вас было такое, что вы понимаете: если сделаете шаг, назад уже не вернётесь?
Она долго смотрела на него.
— Было.
— И?
— Я всё равно сделала.
— Не пожалели?
— Иногда жалела. Но больше жалела бы, если бы не сделала.
Эти слова он потом вспоминал много раз.
Особенно в больнице.
Цена доверия
Инга оказалась не просто красивой и обиженной женой. Она была умна, осторожна и утомлена собственной жизнью.
Она выросла в маленьком городе под Тверью. Отец пил, мать работала в аптеке. Инга рано поняла, что бедность — это не только отсутствие денег, но и невозможность сказать «нет». Она выучилась, уехала в Москву, работала администратором в клинике, где познакомилась с Глебом Сорокиным. Он был старше на пятнадцать лет, громкий, уверенный, в дорогих часах и с привычкой входить в любое помещение как хозяин.
Сначала он казался ей защитой.
Потом стал клеткой.
— Он никогда не кричит, — сказала Инга однажды Артёму. — В этом ужас. Другие мужья орут, бьют посуду, потом извиняются. Глеб просто смотрит. И ты понимаешь, что уже виновата.
— В чём?
— В том, что подумала не так, как ему удобно.
Они встретились в квартире, которую Инга сняла на чужое имя. Служебный роман стал не только служебным. И именно это мучило Артёма больше всего.
Он не любил Ингу. Он хотел убедить себя, что она тоже никого не любит. Что между ними сделка взрослых людей: ей нужно внимание, ему информация. Но человеческое никогда не бывает таким чистым, как схемы на бумаге.
После той мартовской ночи Инга лежала рядом, курила и сказала:
— Ты ведь не про культуру пишешь.
Артём молчал.
— Я не дура, Тёма.
Он повернулся к ней.
— Тогда зачем ты здесь?
Инга затянулась.
— Потому что мне надоело бояться.
— Глеб опасен.
— Я знаю лучше тебя.
— У тебя есть документы?
Она усмехнулась.
— У меня есть кое-что лучше. Номера счетов, имена, даты переводов. И флешка.
— Где?
— Не здесь.
— Инга.
— Нет. Сразу не получишь. Мне нужны гарантии.
— Какие?
Она посмотрела на него странно, почти жалобно.
— Что после публикации я не останусь одна.
Артём почувствовал холод под рёбрами.
— Я могу помочь тебе с адвокатом. С безопасностью. С выездом.
— Я не об этом.
Он сел на край кровати.
— Инга, не надо.
— Что не надо?
— Делать вид, что мы оба не понимаем.
Она резко потушила сигарету.
— Конечно. Тебе нужна флешка. А остальное — рабочие издержки.
— Я не хотел…
— Хотел. Просто не так, как я.
Он не нашёл ответа.
Через два дня Инга передала ему копию переписки Глеба с Марком Тихоновым. Там были суммы, фирмы-прокладки, имена чиновников. Это был прорыв.
А через неделю Артёму начали звонить с незнакомых номеров.
Сначала молчали.
Потом мужской голос сказал:
— Рябинин, ты пишешь хорошо. Жаль будет, если руками больше не сможешь.
Он отключился.
Артём никому не рассказал. Ни Борису Михайловичу, ни Лиде.
Особенно Лиде.
Последний приём
В конце марта он пришёл к Лиде с синяком на скуле. Сказал, что ударился о дверцу машины.
— Дверца была с кулаком? — спросила Лида.
— Примерно.
Она не улыбнулась.
— Вам угрожают?
— Лида, я не могу обсуждать расследование.
— Я спросила не о расследовании. Я спросила о вас.
Он устал. Очень устал. От лжи, от недосыпа, от Ингиных сообщений, от редакторских правок, от собственной трусости рядом с этой женщиной в синем свитере.
— Да, — сказал он. — Угрожают.
Лида побледнела, но голос остался ровным.
— Вы обратились в полицию?
— Это не так работает.
— А как работает? Ждать, пока вас убьют?
— Вы драматизируете.
— Нет. Я злюсь.
Он впервые услышал в её голосе настоящую злость.
— На меня?
— Да. Потому что вы ведёте себя так, будто ваша жизнь — расходный материал.
Артём поднялся.
— Мне пора.
— Сядьте.
— Не командуйте мной.
— Тогда не вынуждайте.
Они стояли друг напротив друга. Между ними было два шага, столик и всё, что не было сказано.
— Артём, — тихо сказала Лида. — Почему вы никого к себе не подпускаете?
Он усмехнулся, но вышло плохо.
— Потому что люди уходят.
— Не все.
— Все, кому дают возможность.
Она сделала шаг к нему.
— А если человек не хочет уходить?
У него пересохло во рту.
Он мог бы сказать. Вот сейчас. Одну фразу.
«Не уходите».
Или: «Я боюсь, что люблю вас».
Но он только поднял воротник куртки и сказал:
— До следующего вторника.
Лида посмотрела на него так, будто поняла больше, чем он произнёс.
— Берегите себя.
— Это не мой талант.
Он вышел в мартовскую сырость.
Следующего вторника не случилось.
Место без свидетелей
Вечером в пятницу Артём получил от Инги сообщение:
«Флешка у меня. Сегодня. Старый речной вокзал. Один».
Он перезвонил. Она не взяла трубку.
Редактор сказал:
— Не ходи один.
— Тогда она не придёт.
— Рябинин, ты меня слышишь?
— Да. Поэтому и не отвечаю.
Он поехал.
Город был мокрый, тёмный, с размазанными огнями фар. На набережной почти никого. Артём припарковался у старого павильона и вышел из машины.
Инги не было.
Он услышал шум двигателя слишком поздно.
Чёрный внедорожник вылетел из бокового проезда без фар. Артём успел только повернуть голову. В последнюю секунду увидел за рулём человека в кепке и белый шрам поперёк подбородка.
Удар пришёлся сбоку.
Мир разлетелся на стекло, металл и белый свет.
Он не потерял сознание сразу. Лежал на холодном асфальте, не чувствуя ног, и почему-то думал не об Инге, не о флешке, не о статье.
Он думал о мандаринах на подоконнике у Лиды.
И о том, что так и не сказал ей ничего важного.
Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, был чей-то голос:
— Живой ещё?
И второй, глухой, спокойный:
— Пока да. Но это ненадолго.