Читающая Лиса

В половине девятого у них в квартире всегда становилось тихо не потому, что все отдыхали, а потому что силы кончались. Катя укладывала Дину, год и три месяца, на продавленный диван в детской, который они называли «временным» уже второй год. На кухне остывала гречка. У раковины стояла кастрюля с присохшей пенкой от каши. В прихожей сохли маленькие розовые ботинки, поставленные на газету. Игорь приходил около восьми. Высокий, немного сутулый, с темнеющими кругами под глазами и привычкой вешать куртку не на крючок, а на спинку стула...

— Мам, я тебя очень прошу, не лезь. Татьяна сказала это тихо, но так, что Галина Александровна сразу поставила чашку на стол. Чай плеснул на блюдце. — Я не лезу, — ответила она. — Я просто вижу, как ты ходишь сама не своя. Татьяна стояла у окна в своей новой бежевой куртке, дорогой, но уже с оторванной петелькой. Волосы собраны в тугой хвост, под глазами тени. В тридцать два она всё ещё умела выглядеть девочкой. — Видеть можно молча, — сказала она. — У нас с Игорем свои отношения. Галина Александровна хотела сказать: «Он тебя не слышит»...

Лена всегда выбирала столик у окна. Не потому, что любила смотреть на улицу, а потому что в отражении стекла хорошо было видно, как она выглядит рядом с Павлом. Он был из тех мужчин, возле которых женщины невольно выпрямляли спину. Спокойный, ухоженный, в дорогом сером пальто, с часами, о цене которых Лена старалась не думать вслух. В нём всё казалось надёжным: голос, машина у входа, привычка платить не глядя на счёт. Лена верила, что жизнь можно наконец устроить правильно. Не как у матери, которая...

Когда Лиде исполнилось двадцать два, у неё было две сумки, диплом медсестры и койка в общежитии. Она была тонкая, светловолосая, с серыми глазами, в которых редко задерживалась радость. В детском доме её научили не плакать при чужих и не брать лишнего со стола. Она работала в регистратуре районной поликлиники, говорила тихо, улыбалась извиняясь, словно заранее была виновата. Семён Аркадьевич стал чаще посещать поликлинику после смерти жены. Высокий, сухой, всегда в тёмном пальто, с аккуратно подстриженной седой бородой...

У Марины была синяя коробка из-под ботинок. В ней лежали чеки. Не потому что она была хозяйственной до фанатизма. Просто так повелось после того случая, когда Сергей в конце месяца сел за кухонный стол, открыл приложение банка и спросил: — А это что за тысяча семьсот? — Где? — Вот. Магазин “У дома”. В среду. Марина тогда даже растерялась. Среда была обычная: работа, пробка, молоко, стиральный порошок, яблоки, курица на суп. Она вспомнила не сразу. — Наверное, продукты. — Наверное? Марин, ну ты же понимаешь, деньги не резиновые...

Марина купила билет во вторник, между обедом и звонком из школы. Сайт долго крутил белое колесо, будто тоже сомневался, имеет ли она право. Потом на почту упало подтверждение: автобус до Зеленоградска, пятница, 7:40. Она сидела за кухонным столом и смотрела на экран телефона. В квартире было тихо. Сын на тренировке, дочь у подруги, Игорь ещё на работе. За окном мартовский двор блестел лужами, дворник в оранжевой жилетке лениво отодвигал мокрый снег к бордюру. Марина представила, как зайдёт в маленькую гостиницу у променада, поставит сумку, откроет окно и услышит море...

Галина Анатольевна умирала тихо, как и жила последние годы. Без жалоб, без больших слов, только всё чаще просила открыть форточку, хотя мартовский воздух был сырой и больничный. Надежда Владимировна сидела рядом, держа мать за руку. Ей было шестьдесят, дома ждали муж Сергей, взрослая дочь Лена, сын Антон, двое внуков и кастрюля со щами, которую она оставила на маленьком огне. Но рядом с матерью она снова становилась девочкой, которая боялась спросить лишнее. Галина Анатольевна лежала маленькая, почти прозрачная...

Ресторан назывался «Верона» и выглядел так, будто в нем специально умели делать вид, что у людей все хорошо. Теплый свет, белые скатерти, высокие бокалы, на столах розы в узких вазах. В углу поблескивала музыкальная аппаратура, у стены стоял столик с подарками: пакеты с лентами, коробки, два букета бордовых роз и один огромный букет хризантем от отдела. У Сергея Петровича был юбилей. Пятьдесят лет. Он вошел в зал уверенно, как входил всегда: широко, громко, с улыбкой человека, который привык занимать пространство...

Марина читала интервью за кухонным столом, пока чай остывал в кружке с облупившейся надписью «Лучшая мама». Кружку подарил сын лет десять назад, когда ещё считал, что «лучшая» — это та, кто умеет жарить сырники в форме сердечек. Теперь Диме было двадцать два. Он учился на инженера, подрабатывал в мастерской 3D-печати и мечтал открыть своё дело. Мечтал громко, размашисто, с таблицами, презентациями и словами, от которых у Марины начинало подёргиваться веко: «масштабирование», «пилотная партия», «производственная ниша»...

Лена проснулась раньше будильника, как это бывало почти всегда. Не потому что выспалась, а потому что младшая, Соня, во сне стукнула пяткой по стене. Из соседней комнаты донеслось сиплое детское сопение, потом скрип кровати. Лена лежала на спине и смотрела в потолок. В груди было тяжело, будто кто-то положил туда мокрое пальто. Пальцы на правой руке снова покалывало. Она медленно сжала кулак, разжала. Потом повернула голову: рядом спал Андрей. Андрею было сорок четыре. Крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой и вечной складкой между бровей...

После маминой смерти квартира стала будто чужой. Та же прихожая с облезлым углом у двери, тот же шкаф, где еще висели ее пальто, та же банка с пуговицами на кухонной полке. Но воздух был другой. Тяжелый, как перед грозой. Ирина приехала в субботу разобрать документы. Брат Сергей уже сидел на кухне, пил чай из маминой кружки. Рядом была его жена Лена. Она листала какой-то блокнот и делала вид, что просто помогает, хотя Ирина сразу поняла: разговор уже подготовлен. — Ир, ты только не нервничай, — сказал Сергей, не глядя на нее...

Лена Громова стояла у гладильной доски и водила утюгом по синей блузке, которую не надевала уже года три. Блузка была простая, с мягким воротником, без блёсток и вычурности. Когда-то она купила её после премии и долго радовалась: цвет делал лицо свежее, глаза казались светлее. Телефон на подоконнике коротко звякнул. «Лен, у нас лишний билет в театр на четверг. Идём? Спектакль хороший, потом кофе. Не отказывайся!» Писала Ира, подруга ещё с техникума. С ней и Светкой они когда-то бегали на выставки, выбирали духи в переходе и смеялись так громко, что на них оглядывались...