Утром они озабоченные бродили по рынку. Саша таскал ее за руку. И опять не до разговоров о чувствах. Он рассматривал вещи, интересовался ценами, торговался, заставлял ее примерять. И она, опять превратившись в маленькую девочку, подчинялась.
Взяли ей рыжую искусственную шубу. А еще енотовую шапку. Сашка не удержался. Шапка стоила дороже шубы. Сапоги брать не стали, Глаша уговорила – ее старые были вполне нормальные.
– А не жмут? Нога же растет.
– Саш, ну че ты? – покосилась она на продавщицу, – Я ж ни дитё! Не растет уже.
– Да, – он хмурился, как будто не верил.
И Глаша подумала, что, наверное, для него она навечно останется ребенком.
Уговорила – купили и ему новое пальто. Теперь она оглаживала его, трогала драп, одобряла, и была очень рада этой покупке. Больше, чем покупкам себе. Рада, как тогда, когда приезжала к Феде и тете Шуре с подарками.
Еще вечер они опять гуляли вчетвером. А когда прощались, он случайно проговорился о вещах в камере хранения, покраснел, перевел тему разговора. И Глаша поняла, что никакого друга здесь у него нет. Ночует Саша на вокзале. Приехал, чтоб проведать ее, одеть, сунуть денег и поехать назад.
И защемило сердце. Так вдруг захотелось счастья ему – ее любимому Сашке. Ее самому дорогому Сашке. Сашке – сироте, Сашке – одинокому, такому же потерянному, как она. И никого ближе его у нее и нет. И близость эта – родственная.
И почувствовала она себя тоже ответственной за него. Она не до конца в себе разобралась, точно также как и он. Возможно, ему даже сложнее.
И отчего-то в этот момент стало ясно Глафире, что их отношения никак не могут стать отношениями любовными. Это вдруг показалось невозможным, противоестественным и даже преступным.
Она ошиблась ...
Как не поняла она этого раньше?
Сашка ... Милый ее Сашка – ее брат. Именно потому так спокойно быть с ним рядом. Именно потому обнимает он ее без страсти, без надрыва. Держит, прижав к сердцу, как сестренку.
Ей хорошо с ним, как Тане – рядом с отцом, как Феде – с тетей Шурой, как всем должно быть спокойно внутри своей семьи.
***
***
Время струилось быстро. Пролетел первый курс, за ним – второй.
На первых курсах она успела поработать лаборанткой на кафедре, съездить в стройотряд и заработать денег на телевизор, в складчину с девчонками из комнаты.
Летом после второго курса гуляла Глаша на свадьбе Сони. Так себе торжество. Выходила замуж она за сокурсника из химико-механического техникума, куда поступила после школы.
Выходила глубоко беременная, животик прикрывала фатой. Ее новую свекровь очень заботило здоровье потомства. Как узнали о психически-больной матери будущей снохи, так и начали отговаривать сыночка. Это неприятие было написано на их лицах, и Глаше было жаль Соньку.
Посреди свадьбы она подняла тост, постучала вилкой по бокалу.
– Внимание! Я хочу сказать родителям жениха. Дорогие свекр и свекровь нашей милой Сонечки. Вам крупно повезло! Лучшей снохи невозможно пожелать. Она мало того, что красивая и хозяйственная, она еще очень добрый человек. И если когда-нибудь, не дай Бог, случится с вами беда, она первая придет на помощь. Потому что наша Сонечка – лучшая. Берегите и цените ее! За невесту! – поднимала бокал Глафира, а Соня смотрела на нее с благодарностью.
А на третьем курсе с Нового года жила Глаша у Феди и тети Шуры. Ездила далеко, неудобно, с пересадкой, но ездила.
Тетя Шура заболела. Глаша еще по осени возила Шуру в больницу, там всячески обследовали ее и ничего не находили. И только после Нового года проявился печальный факт – опухоль в поджелудочной.
Надежда на чудо осталась только у Феди, и он целыми днями топтался вокруг своей Шурочки. Сначала заметалась и Глаша, начала искать методы, консультировалась в институте. Но время было упущено – надо было ждать неизбежного.
Тогда и перебралась к ним Глафира совсем.
Тетя Шура стала первым больным, тающим на глазах Глафиры. Они кормили ее почти насильно, кололи снотворное. Но весной начались сильные боли, перешли на более серьезные средства по рецепту врача. Но средства эти снимали боль часа на два, а потом боль снова набрасывалась с прежней силой.
Федя сжимал Шурину руку, не отходил, теребил ее волосы. Она притихала на время. Но лишь на время.
– Господи, Глашка, как избавить ее? Как? – Федя плакал.
Его лицо пожелтело от мук, он похудел и сильно состарился. А Глафира боялась этого его вопроса. Она не знала ответа.
Поль тогда помог. Спас. Достал какое-то секретное средство. Оно не продавалось в наших аптеках. Шура как бы вернулась. Даже начала говорить.
Хозяйство на себя взяла Глаша, а Федя сидел рядом с Шурой, гладил ее невесомую ледяную руку и бормотал баюкающие слова. Иногда он засыпал тут же, сидя на стуле, и Глаша совала подушку ему на колени.
В последний день своей жизни тетя Шура сквозь хриплое дыхание произнесла: "Спасибо, родные... не волнуйтесь так". Умерла она тихо, во сне, просто вдруг замерло дыхание.
Федя был рядом с ней, а Глаша – на кухне. Он встал в дверях с опущенными вниз безнадежно руками, и Глафира все поняла.
– Федь, ты держись, Федь... Хоронить будем нашу ленинградку. А я всегда буду с тобой. Всегда рядом.
Она обняла его маленького, старого и одинокого. Федя горько плакал, а Глафира держалась. Кто-то должен быть сильным.
Она уж давно поняла, что ответственна за них – за своих стариков.
И неправда, что нет у нее никого. Вон сколько вокруг ее людей близких и родных.
Она сама их нашла – по дороге в Ленинград, или здесь, в Ленинграде. Сама выбрала тех, кто будет с ней рядом.
А они выбрали ее.
***
Шел конец мая, конец четвертого курса. Занятия закончились, зачеты были сданы предварительно, а садиться за подготовку к первому экзамену еще не хватало духу.
Вокруг благоухала весна, цвела черемуха, засыпая их двор общежития белыми лепестками. Глаша смотрела в окно, вспоминала последние студенческие ее годы.
Уже второе лето работала она на скорой помощи. В основном – ночные смены. Ей нравилась эта работа. Нравилось ранним утром ехать по влажному от росы Ленинграду, нравилось вечером заходить в квартиры, оказывать посильную помощь.
Она чувствовала себя дежурной по Ленинграду, она оберегала его жителей.
Танюшка крутила любовь с Михаилом, другом Поля.
– Может и нам с тобой романчик завести? – как-то в шутку Глашу спросил Поль, глядя вслед Тане и Михаилу.
– Ой! Скажешь тоже, – махнула Глаша и подхватила его под руку.
Они шли по аллее, оба молодые, красивые. Два молодых ленинградца.
Он уже работал в больнице, в стационаре, ординатор. Выбрал он хирургию и говорил только о ней. А еще он выбрал разведенную аспирантку, которая была чуть старше его. Их отношения были сложными. Они то расставались, то опять были вместе.
– А ты все ждешь своего строителя?
– Ох, Поль, я и сама уже ничего не понимаю. Но точно – Саша мне, как брат. Да и вообще, какая личная жизнь? Времени совсем нет.
– Ну, не скажи. Для этого и время найдется. Ты просто не пускаешь ее.
– Кого?
– Любовь. Любовь в себя не пускаешь. Откройся, Глашка. И это я не о себе, нет. Я о тебе пекусь.
Саша приезжал в Питер не часто. Теперь останавливался у Феди. Глаша уже на втором курсе, еще когда была жива тетя Шура, потащила его туда.
Сама она к Феде ездила не часто, но приезжая устраивала генеральную уборку, заставляла обустраиваться. Федя не пил, бросил совсем, работал в ЖЭКе и даже купил стиральную машинку.
С Юрой встречались два раза в год. И то не всегда получалось. Отпуск его зимний был коротким, попадал на время горячей поры – сессии Глаши. А летом часто Глаша работала или была в отъезде. Но при встречах они много гуляли по Ленинграду, болтали, ходили к Юрке в гости.
У Юры уже шли полеты, и это был просто сумасшедший стимул. Когда рассказывал он о них, о пьянящем чувстве полёта, глаза его горели, взгляд устремлялся в небо. Он уже привык к условиям довольно интенсивной учёбы, воинской службы, аэродромных полётов и летных лагерей.
Личные темы они не затрагивали. Так обоим было проще. Глаша помнила, как тяжело было Юрке перенести тот ее намек на вечную дружбу и только дружбу, поэтому молчала. А для него эти его безответные чувства к Глаше стали и вовсе мукой.
Его самолетик "Глаша" , перевязанный изолентой у хвоста, так и стоял на ее полке. Стал он своеобразным талисманом. А она никак не могла разобраться в себе.
Татьяна вовсю верховодила в комитете комсомола института. Вместе со своим Мишкой занималась культурным сектором. Затащила и Глашу в художественную самодеятельность.
И Глафира вдруг с удовольствием начала танцевать. Они учили веселый народный танец: веревочки и ковырялочки, моталочки и дроби. Глаша даже увлеклась. Оказалось, она не плохо может танцевать.
От своих активистов именно в самодеятельности Глаша и услышала про целину. В Казахстан отправляли сборный стройотряд.
Глаша вызвалась поехать туда, как медик. Успешно прошла собеседование, медосмотр и получила комсомольскую путевку. Ей, как сироте, старались помочь заработать.
Но Глаша мечтала не о заработке. Она мечтала побывать в Союзном, на могилах отца и мамы, у Ершовых, на могиле тети Симы.
***
И вот, наконец, они уезжали в стройотряд. Поезд шел до Кустаная.
Вокзал бурлил, отправляли несколько вагонов со стройотрядовцами из разных институтов. В вагоны загружали сухой паек - хлеб, тушенку, консервы. В пути предстояло провести более трех суток. На все время пути и работы в стройотряде был объявлен сухой закон, за его нарушение - немедленное отчисление. Вагоны были плацкартными с добротными деревянными полками.
Глаша тут многих знала, знали и ее. Уже в дороге начала оказывать медпомощь, случалось разное, хоть ехали весело – с песнями.
Поселили их в доме культуры. В большом зале были расставлены раскладушки. Умывальник и туалет – на улице.
Ребята строили щитовые дома, рыли траншеи под фундамент. Работа нелегкая. Глаше тоже хватало работы. И даже непредвиденной – одна из студенток оказалась беременной, открылось кровотечение, Глаша возила ее в Акколь, в ближайшую больницу.
Испугалась и сама тогда сильно, вспомнила маму. Но в руки себя взяла, ребенка сохранили.
Случай этот закрепил уверенность – Глаша выбирала гинекологию и акушерство. Теперь она уже не понимала, как могло быть иначе.
Она будет помогать женщинам, будет отвечать за здоровье двух жизней одновременно, и будет свидетелем таинства появления нового человека. Она, лишенная матери так рано, сделает все, чтоб мать и дитя, попавшие в ее руки, были здоровы. И все предпосылки для овладения этой специальностью у нее были. Она умела принимать решения, действовать быстро и решительно, она умела ладить с людьми и быть уверенно настойчивой одновременно.
В середине августа она вырвалась в Кокчетав. Ехала с трепетом в сердце. Вот он вокзал, где грузились они с тетей Лидой. Прошло более десяти лет, сейчас тут асфальт, много машин, автобусы, а тогда – грунтовка, лошадки и телеги, редкие грузовики.
От вокзала до Союзного теперь ходил автобус. Народу было в нем немного. Глаша сидела у окна, с интересом смотрела на бесконечную степь, улыбалась. Все та же пыльная дорога, рыжая пыль, потрескавшаяся земля, покрытая лишаями, рассыпчатые горки, нарытые сусликами, островки полыни.
Союзный изменился. Да, наверное. Домики стояли в ряд, щитовые. Вокруг – зеленый кустарник. Она вышла из автобуса и растерялась. Дорогу к дому она не узнавала. Пришлось спрашивать адрес.
Дом нашла быстро, открыла ей молодая женщина с ребенком на руках.
– А стройотрядовцы уехали уж, – объявила, увидев на ней стройотрядовскую форму, – Проводили.
– Нет, я... Тут Ершовы жили. Мне б...
– Какие Ершовы?
Оказалось, что Ершовы уже давно уехали, в доме из старых жильцов никого не осталось. Глаша назвала еще несколько фамилий, какие помнила, но женщина никого не знала.
Немного растерянно, но совсем без страха Глаша направилась на местное кладбище. В общем, за этим и ехала. Опять пришлось уточнять дорогу.
И тут ее обогнал и остановился уазик, оттуда высунулось немолодое, отдаленно знакомое лицо.
– А Вы кто будете? Из какого стройотряда? – спросил солидный мужчина.
Глаша подошла ближе.
– Здравствуйте. Я жила тут раньше с родителями. Вот приехала их могилы навестить. Я...
– Глафира? Глафира Федотова, ты ли? – он улыбнулся, – Тебя ж потеряли в поезде маленькую, кажется...
– Ой, а Вы..., – и тут она узнала его. Агроном Кибитов. Тот самый, который ехал с ней в грузовике, который подбирал Сашку, – Вы агроном Кибитов! Только имени не помню.
– Глафира, ну, надо же! Красавица какая выросла, а была – пузырь на ножках, – он оглядывался, пояснял водителю, – Но деловой такой пузырь. Садись... Садись, садись давай. Я Пал Сергеич. Теперь я тут главный, понимаешь.
Да Павел Сергеевич Кибитов был директором местного совхоза. Привез он ее к себе домой, к приятной милой жене. С первой женой он разошелся, это была вторая.
На кладбище решили пойти на следующий день. Весь вечер сидели за столом, и он расспрашивал ее, удивляясь и качая головой:
– Смотри, Кать. Сама девчонка, малая, глупая, без родителей и на тебе – почти врач. Выучилась ведь, едит тебя дери, вышла в люди. И надо же... подобрала по дороге себе помощника! Она ж увидела-то, мы б проехали. А ехала, думал я, куда ее такую везут? Ведь не факт, что нужна кому. И так и вышло. Вот жизнь! Вот жизнь! У кого-то все есть, а толку – ноль с палочкой. А тут ... А кто-то ...
Оказалось, живет ещё в Союзном тетка Лида, которая потеряла ее тогда. И на следующий день Глаша ее навестила. Только зря, наверное. Тетя Лида была уж стара, плакала, винилась, что потеряла ее, говорила не по делу – дочь ее махала рукой. Ясно было – у тети Лиды провалы памяти.
Зато рада ей была Ксения Васильевна, учительница, они обнимались. Она так и работала в школе до сих пор. И опять Глаша рассказывала все о себе.
Глаша пришла на кладбище, довольно быстро нашла могилу бабы Симы, а родительские искала дольше.
Они были похоронены рядом. Нет фотографий, только кресты и надписи. Над ними бросала тень раскидистая рябина, шумел ветер. Тихо тут было, вдали куковала кукушка. Отсчитывала кому-то года.
Глаша упала на колени. Мама ... папа ... Она так часто мысленно разговаривала с ними, что теперь казалось, что знают они о ней всё.
А вдруг – нет, – пришла мысль. Вдруг ошибается она, и вот только сейчас смогут они услышать голос своей дочери.
Она втянула носом, начала щипать траву и рассказывать о себе, в который раз за эти дни. И сейчас уже не просто повествовала, она анализировала, обдумывала, задавала вопросы родителям.
– Не права я, мам, была, да? Такая глупая.
– И зачем я туда пошла, пап? Вот скажи.
Да, она не раз оказывалась на грани. Но взбиралась, благодаря людям, ставшими родными, благодаря их поддержке. И благодаря своему характеру тоже.
И теперь была уверена – она выбралась. Теперь уж точно не пропадет. Она и сама теперь может помочь тем, кто стал ей близок.
И именно после этого разговора с родителями уверилась в этом окончательно.
Она говорила и говорила, где-то ругая себя, где-то хвалясь. А потом замолчала, упала на холмик и разревелась.
Рядом с родителями можно ...
Выревелась и продолжала тихо лежать.
Благодарила родителей за данные ей силы и питалась силами новыми.
***
🌦️🌦️🌦️
ПРОДОЛЖЕНИЕ
От души благодарю за прочтение, друзья🙏