Ночь предстояла длинная. Глафира никогда не дремала на дежурствах, даже если дежурства были спокойные, как это.
Она сидела за столом в ординаторской родильного дома №6, известной «Снегиревки», где проходила ординатуру, заполняла истории родов, вела дневники о состоянии пациенток палат патологии.
Им внушили еще в институте, что они обязаны заниматься наукой. Медицинская наука была неотъемлемой частью процесса лечения. Глаша готова была выступать с докладами где-нибудь в институте, на конференциях, но к диссертации ее не тянуло.
Она с интересом читала и вела дневники беременных, размышляла над диагнозом, поставленным врачом, грызла ручку, задумывалась, писала, думая исключительно о женщинах и их беременностях. О каждой конкретно, а не в целом.
Она училась лечить, училась помогать и спасать. Это всё, что она хотела. Она была влюблена в роддом, в больницу. В их порядки, в строгую и четкую субординацию, в леденящую чистоту и крахмальное шуршание обходов.
Она читала истории.
Роженица Горелова: нефропатия, предлежание, отслойка плаценты, белок в моче... Поступила в запущенном состоянии из пригорода. Спасли, кесарево, но ребенок пострадал. Что можно было сделать еще? Да ничего. Сделали все, что могли.
Роженица Самойленко: непонятно, как жила – сильное истощение железа, кислородное голодание плода... Сейчас все хорошо: железо повышено, но так ей и ждать родов здесь, в паталогии.
Роженица Михайлова: внутриутробная инфекция... Плод пострадал или нет? Глафира листала обследование, размышляла.
Роженица Остапова: поздний гестоз. Уже назначена операция, но они выжидают время. Пациентку поддерживают, готовят к операции. Глаша будет ассистировать, шить. А может и еще ей что-то доверит Нелли Степановна.
Эту пациентку укололи, чтоб отдохнула. Она как-то особенно переживала, не спала ночами. С укола прошло уже несколько часов. Глафира задумалась – интересно, спит?
Она поднялась, размяла спину, ноги за дежурство уставали очень. Отдыхать она не умела. Она застегнула халат и по тихому полутемному коридору направилась в палату, где лежала предоперационная пациентка.
В широком коридоре сумрачно, только на столе медсестры горит лампа. Любовь Алексеевна, медсестра, дремлет. Глаша прошла тихонько, была уверена: этой опытной медсестре и подремать не грех. Все будет хорошо, чуть что – проснется.
Только дежурный фонарь горел над дверью в палате. Она тихо зашла, и сразу поняла, что Остапова не спит. Рядом с ней койка пустовала, на нее и присела Глафира.
– Не спится? – спросила шепотом.
– Нет, – качнула темноволосой головой на белой подушке молоденькая пациентка.
И показалось Глаше, что она плакала.
– Все будет хорошо. Вас поддерживают, потом прооперируют, врач у нас замечательная. Не волнуйтесь. Вы в лучшем роддоме Ленинграда.
– Я знаю. Просто мама очень волнуется и муж. Вот и думаю о них. Так жаль их. Вот и расстраиваюсь.
– Чему же тут расстраиваться? Они Вас любят, вот и волнуются. А Вы – их. Подумайте, как это прекрасно, когда за тебя есть кому волноваться. Подумайте и улыбнитесь. Вот к лету подрастет у вас ребеночек ... будете еще счастливее.
– Да? Вы думаете, он... Он смог все это перенести? – положила она руку на живот, смотрела на врача с надеждой.
– Я не думаю, я уверена.
Глафира знала, что днем плод проверяли новым аппаратом Доплера, но подвинула к пациентке стул, достала акушерскую трубку, махнула, чтоб пациентка оголила живот и приложила ухо к трубке.
– Так... Ага... Сердечко ровное... Ого! Да он и не спит. Не спится и ему, – улыбалась Глафира.
– Да, я слышу. Думаю, может плохо ему там? Уколы, капельницы...
– Не-ет... Пульс ровный, просто баловник он у Вас.
– Что? Баловник?
– Ага. Играется. Попинает - попинает, отдохнет. И опять... Слышите?
– Слышу, – прислушивалась пациентка, – Играет..., – улыбнулась своим мыслям.
– Еще за вторым приедете.
– Доктор, а у Вас дети есть?
– Нет. Я не замужем еще, хоть и постарше Вас немного, – и чтоб отвлечь пациентку от грусти, попросила, – Расскажите, как с мужем познакомились. Интересно же.
– Мы то? Так он из нашей деревни, механизатором работает в колхозе. Знаете, какая у нас деревня красивая! Мама ж меня учиться отправила сюда. Я ведь Ленинградский техникум легкой промышленности закончила, да.
– И что?
– И вернулась. Лучше нашей деревни и мест нет. Я Вам адрес потом напишу, приезжайте. Два дома у нас. И у мамы – большой, и у нас с Витей. А речка какая! Ооо! Лес, грибы, ягоды. Мама моя такая гостеприимная. Приезжайте, доктор.
– Ох, Вы так рассказываете! Захотелось...
– Вот и будем Вас ждать. А с Витей там и познакомились. В школе еще друг друга знали, но он постарше. Тоже в Ленинграде учился после армии. Автобусом вместе ездили, да и задружили. Знаете, он еще плотник хороший. Такие игрушки вырезает из дерева, весь сарай в поделках. Самолетики мастерит, мальчишкам дарит.
– Самолетики? Здорово..., – задумчиво ответила Глаша, – У меня тоже друг мастерил самолетики.
– Мастерил? А сейчас?
– А сейчас? – Глафира вздохнула, – А сейчас он на них летает. Только не на деревянных ...
***
***
Да, Юра уже летал. Служил в Североморске, в морском ракетоносном авиационном полку. Нес боевое дежурство.
Было и страшно за него, и в то же время радостно. Неужели вон там, в далеком синем небе, где показался маленькой точкой военный истребитель, распускающий белый хвост, может быть Юрка?
Да, может... И хвост этот она знала, как называется, благодаря ему – конденсационный шлейф. А вообще о самолетах стал он говорить меньше. Только отвечал на вопросы Глаши. Впрочем, Юрка ведь никогда не был слишком разговорчивым.
Особенно переживала за сына Елена Николаевна. Они с Глашей созванивались, говорили подолгу, вздыхали.
– Глаш, прости, что спрашиваю. Наверное, суюсь не в свое дело, – тетя Лена была тактичной, – Скажи, а что у вас с Юрой? Понимаешь, он злится, когда я об этом заговариваю. Ну, о личном...
– У нас? Да вроде дружба, теть Лен.
– У тебя кто-то есть? Ну, отношения.
– Полно. И все дружеские. Если Вы о любви, то – нет. Уже нет.
– Уже?
– Да, – усмехнулась Глаша, – Я когда-то уверила себя, что люблю своего Сашку. Но это не так. Мы с ним – одна семья, он – старший брат.
– Да? Ох, Глашенька. Ты прости меня. Просто, как и все матери, переживаю за сына. Уж определился бы. Друзья его по училищу все переженились, дети пошли ... Недавно у Димы на свадьбе гулял. А сам ...
– Я понимаю Вас, теть Лен...
Глафира не стала рассказывать об Олеге. А была у нее одна история.
Олег учился на их курсе. Году на пятом начал оказывать ей знаки внимания. И Глаше показалось, что она влюбилась. Они гуляли, целовались. На свадьбе сокурсницы были свидетелями, их даже назвали самой красивой парой после жениха и невесты.
Но не пошло. Не случилось любви. Глафира поняла это месяца через два отношений. Олег любил только себя. И ее любил, как свое украшение, как добавку к образу.
Его раздражало общежитие, живущие там, он не любил вспоминать о Глашином сиротстве.
– Ты не афишируй это? Зачем?
– Я и не афиширую. Спросили – я сказала. Мне что – скрывать, что родители мои умерли?
– Лучше да. Люди не умеют сочувствовать. Зато жалеть – мастера. Зачем тебе их жалость?
Они расстались. Глафира поплакала, конечно. Но учеба и работа помогли.
"Сашка, я тут влюбилась..., – писала она Саше откровенно, – Но, как выяснилось, не в того..."
Глафире казалось, что любовь – это нечто романтичное, нахлынувшее дикой страстью. Казалось, что ее избранник должен видеть в ней только возвышенное и прекрасное. Такое, что захлестнет обоих.
"Девушка плачет: жениха всё нет. Её утешают, а шарик летит..."
А Юрка что? Юрка был "своим в доску" . Это она ему утирала сопли, бывало, а он ей подтягивал, не стесняясь, сползший чулок.
Если б была у них любовь, разве б могли они вот так спокойно гулять, болтать, провожаться без поцелуев и даже спать в одной комнате без всякого желания обниматься?
А ведь вот сейчас обнять его очень хотелось. Иногда очень-очень.
Как-то приехал он и позвал ее в Академический театр на "Бесприданницу". Обсуждали, восхищались, гуляя потом по набережной, философствовали.
– Жаль ее. Не могу. Так ошиблась она в любви этой своей чистой.
– Да, романтичная она очень, сентиментальная, – соглашался Юра, – А Карандышев этот, если б любил по-настоящему, не застрелил бы.
– Да, конечно. Вот жизнь...
– А я все песню эту вспоминаю, Юр. Про шарик голубой Окуджавы. Помнишь?
– Конечно.
– Вот и наша жизнь летит, как тот шарик... И я все боюсь, что и не замечу, как он улетит.
Юрка посмотрел в высокое голубое питерское небо.
– А ты не бойся, – ответил спокойно, – Я ж тоже там, высоко, где летать он будет, – кивнул на небо, – Я тебе его поймаю, – посмотрел на нее с грустной улыбкой.
И вот в этот момент, когда они оба смотрели друг на друга, вдруг захотелось ей Юрку расцеловать. Но не поцеловать в губы страстно и женственно, а именно расцеловать.
Она еле сдержалась тогда, аж руки задрожали. Резко отвернулась, облокотилась на парапет.
Она боялась, что с Юрой она также ошибется, как с Сашей. Может эти чувства тоже родственные?
Она, как Лариса из "Бесприданницы", совсем запуталась.
***