Продолжение пятой главы.
Больничная ночь всегда живет по своим, особенным законам. Ближе к трем часам пополуночи звуки дневной суеты окончательно растворяются в гулкой тишине длинных коридоров. В отделении патологии советского роддома в это время пахнет мастикой, которой натирали линолеум, слабой хлоркой и тем неуловимым, тревожным медицинским запахом, который заставляет сжиматься внутренности. Палата номер шесть спала тяжелым, беспокойным сном. За окном выл колючий февральский ветер, бросая горсти сухого снега в толстые больничные стекла. Единственным источником света была бледная полоса от уличного фонаря, наискосок перерезавшая потолок.
Тишину разорвал звук — резкий, мокрый хлопок, за которым последовал сдавленный, полный животного ужаса вскрик.
Девятнадцатилетняя Оленька, самая младшая в их разношерстной женской семье, резко села на своей панцирной кровати. Ее тонкие пальцы до белых костяшек вцепились в железную спинку. Широко распахнутыми глазами она смотрела в полумрак палаты, не в силах сделать вдох.
— Девочки... — ее голос дрогнул и сорвался на жалкий писк. — Ой, мамочки... Воды. Воды отошли!
Спустя секунду ее скрутило. Первая настоящая, мощная схватка ударила под дых. Оля повалилась на бок, подтягивая колени к подбородку, и тоненько, надрывно заплакала.
— Мама... Мамочка, где ты... Сашка! Больно как! Сашенька, забери меня отсюда!
Слова юной студентки подействовали на спящую палату круче любой заводской сирены. В одно мгновение тяжелый сон слетел с женщин. Шестая палата превратилась в единый, слаженный механизм.
Зинаида, чья койка стояла ближе всех к окну, оказалась на ногах первой. Многолетняя привычка мастера цеха реагировать на ЧП сработала безотказно. Она не стала тратить время на поиски тапочек — ее крупные, теплые ступни тяжело шлепнули по холодному линолеуму.
— Тихо, воробушек, тихо, я здесь, — густой, ровный голос Зины мгновенно заполнил пространство, вытесняя из него панику.
Тоня, деревенская девчонка с румяными щеками, даже не успела накинуть халат поверх тонкой ситцевой сорочки. Она пулей вылетела в коридор. Через секунду гулкое эхо разнесло ее звонкий, требовательный крик:
— Дежурная! Сестра! Акушерку в шестую палату, срочно! Рожаем!
Марго, привыкшая к жесткой дисциплине в своем престижном торге, действовала без лишней суеты. Лицо ее было сосредоточенным. Она щелкнула выключателем ночника над раковиной. Тусклый желтый свет выхватил из темноты ее отточенные движения. Марго достала из тумбочки плотный целлофановый пакет — страшный дефицит по тем временам — и начала быстро скидывать туда разрешенный больничный минимум для предродовой. Кусок «Земляничного» мыла в пластмассовой мыльнице, зубная щетка с прозрачной ручкой, деревянная расческа, пара моющихся тапочек. Больше в стерильный кафельный зал брать ничего не дозволялось.
И только Вера оставалась в своей постели. Она лежала абсолютно неподвижно, вжимаясь лопатками в жесткий матрас. После вчерашнего приступа и укола магнезии врач строжайше запретил ей подниматься. Строгий постельный режим. Ей безумно хотелось вскочить, подойти, обнять эту напуганную девочку, но она знала: одно резкое движение, один скачок давления, и ее собственная, такая выстраданная беременность может снова оборваться. Вера сжимала в руках край казенной простыни до онемения пальцев и только беззвучно шевелила губами, молясь за Оленьку так же горячо, как за себя.
Очередная волна боли заставила Олю выгнуться дугой. Она закричала — отчаянно, зовя свою маму, до которой сейчас было триста километров ночного пути на поезде, и мужа, который сейчас нес службу за тысячи километров от нее, на заснеженной заставе холодного Дальнего Востока.
— А ну, не зажиматься! Кому говорю, не смей зажиматься! — голос Зинаиды прозвучал строго, но в нем было столько обволакивающей, материнской теплоты, что Оля инстинктивно затихла.
Зина смочила вафельное полотенце под краном с ледяной водой, тщательно отжала его своими сильными натруженными руками и бережно приложила ко лбу разметавшейся по казенной подушке девушки. От обжигающего холода влажной ткани Оля на секунду замерла, жадно, со всхлипом глотая спертый больничный воздух.
— Вот так, моя хорошая, вот так, — ворковала Зинаида, усаживаясь прямо на край Олиной кровати, не обращая внимания на скрип пружин. — Ты на меня смотри. В глаза мне смотри, Олюшка! Боль — она как волна. Накатывает и отступает. Нельзя в ней тонуть, с ней работать надо. Дыши со мной! Вдох через нос... глубоко, тяни воздух, словно цветок нюхаешь... А теперь выдувай через рот, потихоньку, губы трубочкой сделай, будто на горячий чай дуешь. Давай, девочка!
Зинаида перехватила холодные, мелко трясущиеся ладошки Оли своими большими, горячими руками. В эту темную февральскую ночь простая заводская женщина заменяла девятнадцатилетней студентке техникума всех: и далекого мужа-офицера, до которого лететь девять часов самолетом, и маму, до которой сейчас было не дозвониться. Зинаида отдавала ей свою силу, свою, пока еще нерастраченную материнскую энергию, свою непоколебимую уверенность в том, что всё идет правильно. И Оля, чувствуя эту мощную, почти осязаемую опору, послушно вытянула губы трубочкой и начала медленно выдыхать. Боль не ушла, но она перестала быть слепой и разрушительной. Теперь это была работа, тяжелая, изматывающая, но понятная.
— Умница, девочка, умница, — приговаривала Зинаида, не отпуская ее рук. — Вот так мы ее, эту боль, продышим. Не сжимайся, пусти ее через себя. Ребеночку твоему сейчас в сто раз тяжелее, он там в темноте старается, путь себе прокладывает. Помоги ему, Олюшка.
В коридоре послышался тяжелый, нарастающий грохот железных колес. Дверь шестой палаты с шумом распахнулась, впустив полосу резкого желтого света. На пороге стояла запыхавшаяся Тоня, а за ней, уверенно толкая перед собой высокую каталку, вплыла дежурная акушерка — дородная, строгая женщина в безукоризненно белом накрахмаленном халате и высокой шапочке.
— Ну, кто тут у нас по ночам спать не желает? — голос акушерки был громким, деловитым, лишенным всякой сентиментальности, и именно эта будничность парадоксальным образом подействовала на палату успокаивающе. Если акушерка так спокойна, значит, никакой катастрофы не происходит. — Фамилия? Смирнова? Первородка. Воды отошли? Цвет какой? Светлые? Это хорошо. Давай, Смирнова, между схватками тихонечко перебирайся на «карету». Поехали трудиться.
Марго тут же шагнула вперед, протягивая заранее собранный прозрачный пакет.
— Вот, возьмите. Здесь мыло, зубная щетка, тапочки резиновые. Всё по списку, ничего лишнего.
Акушерка одобрительно кивнула, забирая вещи. Зинаида и Тоня подхватили Олю под руки. Девушка была бледной, как больничная наволочка, по ее лбу катились крупные капли пота, а русая коса растрепалась, жалким хвостиком упав на плечо. Когда очередная схватка отпустила, она, неловко переступая непослушными ногами, перебралась на жесткую клеенку каталки.
— Девочки... — Оля обвела палату огромными, блестящими от подступающих слез глазами. В них плескался первобытный страх перед неизвестностью. — Девочки, мне страшно. А вдруг я не смогу?
— Глупости не выдумывай! — строго одернула ее Зинаида, но тут же мягко провела широкой ладонью по мокрой от пота щеке студентки. — Все могут, и ты сможешь. Природа, Олюшка, она не дура, она всё за нас продумала. Слушай врачей, дыши, как я тебя учила, и не жалей себя. Завтра уже будешь своего человека на руках держать.
— Мы кулаки за тебя держать будем, Оль! — крикнула от двери Тоня, переминаясь с ноги на ногу.
Из дальнего угла, от окна, донесся тихий, но твердый голос Веры, которой нельзя было вставать:
— С Богом, Олечка. Всё будет хорошо. Я знаю.
Акушерка ловко развернула каталку. Колеса снова загремели по неровному линолеуму, увозя самую младшую из них в таинственный, пугающий, закрытый от посторонних глаз мир предродового отделения. Тяжелые двустворчатые двери палаты плавно закрылись, отсекая коридорный свет. В комнате снова воцарился полумрак.
Было пятнадцать минут четвертого утра.
Обычно в это время больница спит самым крепким, глубоким сном. Но в шестой палате сна не было ни в одном глазу. Острый выброс адреналина прошел, оставив после себя звенящую, липкую тревогу. Тишина казалась густой, как кисель. Женщины молчали, расходясь по своим местам, но никто не спешил ложиться.
Марго села на край своей идеально заправленной кровати, машинально разглаживая несуществующие складки на казенном байковом одеяле. Тоня забралась с ногами на матрас, плотно кутаясь в пуховую шаль, привезенную из деревни. Зинаида тяжело опустилась на свой стул у тумбочки, налила из графина воды в граненый стакан и выпила залпом. Вера лежала на спине, глядя в темный потолок, слушая, как гулко бьется ее собственное сердце.
— Как она там? — шепотом нарушила тишину Тоня. В темноте ее голос звучал непривычно робко. — Маленькая такая, худенькая. В чем только душа держится. А таз узкий. Порвется поди вся...
— Типун тебе на язык, Антонина, — беззлобно, но веско осадила ее Зинаида. — Нормально она там. Узкий таз — не приговор. Кости разойдутся, природа свое возьмет. Зато молодая, связки эластичные. Главное, чтобы акушерка толковая попалась, чтобы тужиться правильно заставила, а не в лицо кричала.
— Я, когда документы в торг оформляла на больничный, тоже думала — ерунда, справлюсь, — неожиданно тихо отозвалась Марго. Впервые за всё время пребывания в палате с нее слетела маска непробиваемой железной леди, привыкшей всё контролировать. — А сейчас сижу, и у меня поджилки трясутся. Ведь там, в родзале, ты себе не принадлежишь. Там нет ни блата, ни связей. Будь ты хоть жена министра, рожать будешь сама, своей плотью, своей кровью. И вот это отсутствие контроля... оно пугает больше всего.
Вера приподнялась на локте, вглядываясь в силуэты женщин. За эти несколько дней в четырех стенах они стали ей ближе многих родственников. Здесь, в отделении патологии, где каждая носила под сердцем свой самый драгоценный, порой выстраданный годами груз, стирались все социальные границы. Не было больше товароведа Марго, мастера цеха Зины, простой доярки Тони или замужней за интеллигентным инженером Веры. Были просто женщины. Четыре женщины, объединенные одной первобытной, великой тайной ожидания.
— Страх — это нормально, Рита, — мягко сказала Вера в темноту. — Я вот тоже боюсь. До одури боюсь каждого спазма, каждого потягивания в пояснице. Боюсь не доносить. Боюсь потерять. Но когда Оля закричала... я поняла одну вещь. Этот страх — он от любви. Мы боимся, потому что уже любим тех, кого еще даже не видели. И этот страх дает нам силы.
Зинаида согласно хмыкнула в темноте.
— Верно говоришь, Верочка. Женщина — она как сталь. Ее в огне закаляют. Сначала токсикозы эти проклятые, потом отеки, поясница отваливается, спишь урывками. А потом роды — как в горнило шагнуть. Зато выходишь оттуда... другим человеком. Матерью. И нет на свете силы крепче этой. Никакой мужик такого не вынесет. А мы выносим. Покричим, поплачем, а потом берем этот сверток писклявый — и всё. Жизнь за него отдадим, не задумываясь.
Время тянулось невыносимо медленно. Секундная стрелка на стареньком будильнике Тони, казалось, вязла в густом воздухе палаты. Четыре часа утра. Пять часов. Женщины не спали. Они то впадали в тяжелую дремоту, вздрагивая от каждого шороха в коридоре, то снова начинали переговариваться приглушенными голосами.
Каждая делилась сокровенным. Тоня рассказывала, как ее мать рожала семерых в деревенской бане, и как она сама боится не оправдать надежд свекрови, которая ждет только внука. Марго вспоминала своего бывшего, который ушел, испугавшись трудностей, и призналась, что этот ребенок — ее последний шанс на настоящее, не придуманное счастье. Зинаида говорила о заводе, о своих ребятах из бригады, которые сейчас, наверное, тоже не спят, ждут новостей от своей «матери-командирши». А Вера рассказывала о прошлых потерях, о бесконечных больничных койках, о запахе лекарств, который въелся в кожу, и о том, как однажды она чуть не сдалась, но муж заставил ее поверить в чудо.
Эта бессонная ночь сплела их судьбы в тугой узел. Они сидели в полумраке, прислушиваясь к звукам огромного больничного здания. Иногда снизу, с первого этажа, доносился глухой, неразборчивый крик — и тогда все четверо замирали, переставали дышать, вслушиваясь в эту чужую боль, пытаясь угадать: не Оля ли? Не ее ли это голос бьется в кафельных стенах родового зала?
Постепенно за окном начало сереть. Февральская метель улеглась. Небо из черного стало пепельно-синим, потом приобрело грязно-лиловый оттенок, и, наконец, на горизонте замаячила бледная, морозная розовая полоса рассвета. На улице лязгнул первый утренний трамвай, возвещая о начале нового дня. Больница начала оживать. Захлопали двери, послышались звонкие голоса медсестер, сдающих смену, загремели ведрами санитарки.
В шестой палате напряжение достигло своего предела. Тоня сидела на кровати, обхватив колени руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Марго расчесывала волосы, но щетка в ее руках мелко дрожала. Зинаида стояла у окна, глядя на заснеженный двор невидящим взглядом. Вера кусала губы, прислушиваясь к шагам в коридоре.
Восемь часов утра.
Шаги. Тяжелые, шаркающие, знакомые шаги. Они остановились прямо у их дверей. Ручка дернулась вниз.
В палату заглянула тетя Нина — утренняя санитарка, женщина неопределенного возраста с добрым, морщинистым лицом, одетая в белый помятый халат. В руках она держала швабру, а в глазах ее плясали озорные искорки.
Женщины замерли. Четыре пары глаз впились в лицо санитарки с немым, отчаянным вопросом. Воздух в палате можно было резать ножом.
Тетя Нина оперлась на швабру, выдержала театральную паузу, обвела взглядом застывших пациенток и, наконец, расплылась в широкой, беззубой улыбке:
— Ну что, девки! Олька ваша отстрелялась!
Коллективный выдох пронесся по палате, словно порыв ветра.
— Пацан! — торжественно объявила тетя Нина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Богатырь, 4 килограмма! Четыре ноль пятьдесят, если быть точной. Горластый такой, всю родовую на уши поднял, как только вылез. Олька ваша молодец, не порвалась, сама справилась. Спит сейчас ваша студентка, лед на животе, бледная, но счастливая. Просила передать вам спасибо.
И тут палата взорвалась.
Тоня завизжала от радости, спрыгнула с кровати и бросилась обнимать тетю Нину, прямо вместе со шваброй. Марго, забыв про всю свою интеллигентность и сдержанность, громко рассмеялась, вытирая скатившуюся по щеке слезу, и кинулась к Зинаиде. Зинаида, большая, сильная, железная Зинаида, вдруг осела на стул, закрыла лицо своими натруженными руками, и ее широкие плечи затряслись от беззвучных слез облегчения.
— Слава Богу... Слава Богу, — бормотала Тоня, целуя всех подряд.
Вера лежала на своей кровати, и слезы безостановочно текли по ее вискам, пропитывая наволочку. Это были слезы очищения, слезы чистой, незамутненной радости за чужого ребенка, который стал для них всех немного своим.
В это утро завтрак в шестой палате напоминал праздничный пир. Они достали все свои запасы — сухое печенье «Юбилейное», сгущенку из передачек, сушки, заварили крепкий чай в литровой банке с помощью кипятильника. Они смеялись, обсуждали детали, вспоминали, как Оля испугалась ночью, и строили планы на выписку.
После этого дня время в отделении патологии потекло по-другому. Страх ушел, уступив место светлой, спокойной уверенности. Оля в палату не вернулась — после родов переводили на другой этаж, в послеродовое, и связь с ней оборвалась, остались только записочки, которые они передавали через медсестер. В одной из таких записок лежал неровно оторванный тетрадный листок с её почтовым адресом. Он положил начало прощальной традиции: вскоре все торопливо выводили шариковыми ручками на случайных клочках бумаги названия улиц, индексы и редкие номера домашних телефонов, отчаянно надеясь не потерять друг друга за больничными воротами.
А через несколько дней, так же внезапно, ушла рожать Зинаида. Она собиралась спокойно, методично, без суеты и слез. Проверила тумбочку, аккуратно сложила халат, обняла каждую из оставшихся.
— Ну, бывайте, девчата. Моя смена подошла, — сказала она своим густым, басистым голосом. — Не скучайте тут без меня. Верунчик, лежи смирно, слышишь? Чтобы до срока ни-ни!
И ушла, чеканя шаг, как командир, идущий на важный, но знакомый рубеж.
Затем настала очередь Марго. Ее изматывающий токсикоз наконец-то отступил, и анализы пришли в норму. Собираясь на выписку, она снова надела свою привычную броню «железной леди»: идеально уложила волосы, подкрасила губы, аккуратно застегнула пуговицы на строгом платье. Но глаза ее теперь смотрели иначе — мягче, теплее.
Последней выписали Тоню — врач отпустил ее домой, дохаживать беременность в родной деревне. Теперь уже в собственном доме со своей печкой.
Палата номер шесть пустела на глазах. На освободившиеся койки приходили новые женщины, со своими историями, своими страхами и своими надеждами. Но для Веры та самая, первая, «ольгина» смена навсегда осталась в памяти как что-то бесконечно родное.
В конце недели Вера осталась в палате одна из прежнего состава. Угроза миновала. Врач, делая утренний обход, удовлетворенно кивнул, слушая трубкой ее живот.
— Молодец, Верочка. Вылежали мы нашего малыша. Тонус снят. Еще пару дней понаблюдаем и домой отпустим, мужа радовать.
Вечером, когда больница погрузилась в сон, Вера лежала на своей кровати, глядя в окно. Февраль заканчивался, в воздухе уже чувствовалось робкое дыхание весны. Она положила обе руки на свой заметно округлившийся живот. Там, внутри, плавно и уверенно копошился ее малыш — живой, сильный, защищенный. Вера погладила живот и улыбнулась в темноту.
Она больше не боялась. Она знала, что пройдет еще пара месяцев, и она тоже пойдет по этому длинному, гулкому коридору. Будет больно, будет страшно, но она справится. Потому что за ней стоят все те женщины, с которыми она делила хлеб, страхи и бессонные ночи. Она знала, что у нее всё будет хорошо. У них у всех всё будет хорошо.
Конец
Дорогие женщины, а вы помните свои роддомовские дни? Тех, с кем лежали в одной палате, делились страхами, последним печеньем и историями из жизни? Часто в больницах мы встречаем людей, которые становятся ближе родственников. Поделитесь своими историями в комментариях. Ставьте лайк этому рассказу и подписывайтесь на канал!