Зима тысяча девятьсот восемьдесят второго года выдалась снежной, укутав город в плотные белые сугробы. А на втором этаже городского родильного дома, в отделении патологии, текло свое, отдельное от всего остального мира время. В палате номер шесть пахло особенной больничной чистотой — смесью хлорки, кварца и сладкими мандаринами. Да, цитрусовые в этот сезон достать было нелегко, но кто-то из заботливых мужей умудрился передать заветный кулек, и теперь этот новогодний аромат намертво въелся в казенные стены.
Палата была рассчитана ровно на пятерых. Вдоль выкрашенных бледно-зеленой масляной краской стен выстроились в ряд железные кровати. И на каждой провисала до самого пола старая панцирная сетка, принимавшая форму любого неповоротливого тела. Рядом с кроватями стояли приземистые деревянные тумбочки. На них, словно на выставке достижений народного хозяйства, теснились банки с домашним вишневым компотом, завернутые в газету яблоки и пузатые стеклянные бутылки кефира. Те самые, с широким горлышком и мягкой зеленой крышечкой из фольги, которую так удобно было протыкать ногтем.
До обеда палата жила тихой, размеренной жизнью. На крайней койке, у самой батареи, сидела Зинаида. В свои тридцать восемь лет она казалась остальным почти пожилой женщиной. Волосы Зины были гладко зачесаны, натруженные руки с короткими ногтями привычно мелькали в воздухе. Она спокойно и методично вязала крошечные желтые пинетки.
– Ой, Зина, не робила бы ты этого, – заглянула утром пожилая медсестра с градусниками. – Примета ведь плохая, до родов-то вещички детские готовить.
– А я в приметы не верю, Петровна, – мягко, но уверенно ответила Зинаида. – Что Бог даст, то и будет. А ноги у человека в тепле должны быть с первого дня.
И она продолжила перебирать спицами. Соседки поглядывали на нее с уважением.
На соседней койке лежала тридцатидвухлетняя Вера. Она почти не вставала, только в туалет и обратно по стеночке. Вера была худенькой, бледной, с глубокими тенями под глазами. Врачи запретили ей лишние движения, и она лежала на спине, сложив руки на животе, словно боялась расплескать какую-то драгоценную воду. Она молчала сутками, прислушиваясь к каждому толчку внутри себя.
А у окна расположилась Маргарита. Для своих двадцати восьми лет Марго выглядела непозволительно шикарно для больничных стен. Идеальная укладка даже после сна, свежий маникюр, который она умудрилась обновить тайком от строгих врачей. Марго работала в торге, и это объясняло многое: от импортного шелкового халатика до нездешнего спокойствия. В палату ее упекли с тяжелым токсикозом. Сейчас она лениво перелистывала потрепанный журнал «Работница», изредка критически хмыкая над выкройками немодных платьев.
Но около трех часов дня тишина нарушилась. Тяжелая белая дверь со скрипом отворилась, и санитарка, тетя Шура, решительно шагнула внутрь.
– Принимайте пополнение, девчата, – громко скомандовала она. – Койки как раз две пустые, вот вам и соседки.
В палату робко шагнули две новые пациентки. Обе были облачены в одинаковые, безразмерные казенные ночнушки из грубой бязи. На груди у каждой красовался застиранный синий штамп с надписью «Минздрав РСФСР». Ночнушки были такого размера, что легко могли бы вместить по две женщины сразу, а вырезы сползали на одно плечо.
Первой шла девятнадцатилетняя Оленька. Она казалась совсем ребенком, тоненькая, как тростинка, если бы не огромный, неестественно большой для ее хрупкого телосложения живот. В огромных глазах Оленьки плескался такой первобытный испуг, словно ее привели не в палату, а на эшафот. Она прижимала к груди сетку-авоську со скромным набором: кусок мыла «Земляничное», зубная щетка да расческа.
А следом за ней ввалилась Антонина. Двадцатидвухлетняя Тоня была полной противоположностью своей случайной спутнице. Румяная во всю щеку, плотно сбитая фигура, а на лице сияла широкая, с ямочками, улыбка. В руках Тоня держала тяжеленную брезентовую сумку, от которой на всю палату густо и сладко запахло печеным тестом и жареным луком.
– Здрасьте вам! – звонко, по-деревенски протяжно поздоровалась Тоня. – Куда тут нам располагаться?
– Проходите, девочки, – Зинаида отложила вязание. – Вот койка у двери свободна, и та, посерединке.
Оленька молча юркнула на кровать у двери, подтянула ноги к подбородку, насколько позволял живот, и отвернулась к стене. Тоня же по-хозяйски бросила сумку на центральную койку. Панцирная сетка жалобно скрипнула и просела.
– Ну и гамаки у вас тут, – усмехнулась Тоня. – Дома-то на перине спишь, а тут прямо как в лодке. Но делать нечего, привыкнем.
Она не стала терять времени даром. Ловко засунула сумку под тумбочку, а на столешницу выставила свои богатства: сверток из плотной серой бумаги, пол-литровую банку с малиновым вареньем и обычный граненый стакан. Из бездонных недр сумки появился и главный больничный запретный предмет — кипятильник с черным карболитовым шнуром.
– Ну что, бабоньки, – Тоня обвела палату веселым взглядом. – Будем знакомиться? Меня Тоней кличут. Из совхоза «Заря» я. А это, – она кивнула на сжавшуюся фигурку у двери, – Оля. Мы с ней в приемном покое вместе сидели.
Тоня деловито налила в стакан воду из графина, опустила туда спираль кипятильника и включила в розетку над тумбочкой. Вода почти мгновенно зашипела, пошли мелкие пузырьки. Марго отложила «Работницу» и с интересом наблюдала за новенькой. Вера чуть повернула голову. Зинаида одобрительно кивнула.
– Угощайтесь, – Тоня развернула бумагу. Внутри оказались пузатые, еще теплые домашние пирожки с капустой и картошкой. – Мамка моя с утра напекла, прямо из печи в сумку сунула. Берите-берите, не стесняйтесь! Нам теперь силы нужны, робить-то вон какое дело предстоит.
И лед тронулся. В больничных стенах еда всегда была чем-то большим, чем просто калории. Это был кусочек дома, символ нормальной жизни, оставшейся за толстыми кирпичными стенами. Марго аккуратно взяла пирожок, стараясь не испортить маникюр. Вера с трудом приподнялась на локтях, и Тоня сама поднесла ей гостинец прямо в постель. Зинаида достала из своей тумбочки заварку и куски колотого сахара.
За окном начало темнеть. Зимние вечера наступали быстро. Посыпал пушистый, крупный снег, хлопьями ложась на карнизы. В палате зажгли верхний свет, тусклую лампочку в стеклянном плафоне-тарелке. Женщины пили чай по очереди из двух имеющихся стаканов, передавая их друг другу.
– Угощайтесь, девочки, – Марго аккуратно отложила журнал и достала из тумбочки шуршащий бумажный пакет.
На одеяло легли дефицитные шоколадные конфеты «Мишка на Севере», достать которые в свободной продаже было почти невозможно.
– Мне сладкого из-за токсикоза все равно нельзя, смотреть на него тошно, – добавила она, откидываясь на подушку.
– Ой, спасибочки! – Тоня с удовольствием развернула блестящую обертку. – А твой-то где? Муж в смысле. Небось, каждый день под окнами мерзнет, передачки носит?
– А нет никакого «моего», – Марго усмехнулась, подперев подбородок рукой с безупречным маникюром. Голос ее звучал ровно, с легкой долей цинизма. – Я для себя рожаю. Сама прокормлю, сама одену. Мужик нынче пошел ненадежный, зачем мне лишний взрослый ребенок в доме? Мне и одного, настоящего, хватит.
Тоня от удивления даже жевать перестала, переваривая такую смелую по тем временам жизненную позицию. Зинаида лишь понимающе кивнула — она и не такое в жизни видела. Вера промолчала, только крепче сжимая руки на животе. Ей так хотелось доносить, вытерпеть, вылежать этого ребенка. Третьего за последние пять лет, и первого, кто задержался так надолго.
Только Оленька не притронулась ни к пирожкам, ни к дефицитным конфетам. Она лежала, свернувшись калачиком, и молчала.
Наконец наступил глубокий вечер. Пробили девять часов, и дежурная медсестра погасила в коридоре основной свет. В палатах тоже щелкнули выключателями. В темноте прямоугольник окна светился синим зимним светом.
Вдруг с улицы, сквозь двойные рамы, донесся приглушенный, но отчаянный мужской крик:
– Лю-ю-ю-ся! Люся, девятая палата! Мальчик или девочка?! Лю-ю-ся!
Женщины в темноте заулыбались. Это был привычный больничный ритуал. В палате номер шесть стало тихо, только мерно гудела старая чугунная батарея да за окном кружил снег.
И тут в этой уютной тишине раздался всхлип. Тонкий, жалобный, похожий на писк потерявшегося щенка. Оленька плакала. Она уткнулась лицом в жесткую казенную подушку с синей печатью в углу, и плечи ее под тонкой бязью ночнушки мелко тряслись.
Ей было страшно. Жутко, до ледяного пота по спине. Она не знала, как это будет, она ничего не умела и боялась той неизвестности, что ждала ее в родильном зале.
В темноте заскрипела панцирная сетка. Зинаида тяжело спустила ноги на пол, подошла к кровати новенькой и мягко опустилась на край. Ее теплая, широкая ладонь легла на худенькое Олино плечо.
– Ну, чего ревешь? – голос Зинаиды звучал спокойно, как журчание ручья. – Думаешь, ты одна такая? Да мы все тут трусихи, Олюшка. Делать нечего, бабья доля такая. Давай, рассказывай. Что там у тебя за беда, кроме пуза на нос? Муж-то хоть есть, или как?
Оленька замерла на секунду, а потом вдруг повернулась, заливаясь слезами, и тихо, прерывисто зашептала в темноту свою историю, которую остальные женщины слушали затаив дыхание.
Конец первой главы. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели! Если вам понравилась первая глава рассказа, поставьте, пожалуйста, сердечко и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить и другие истории, которые читаются сердцем ❤️.