Продолжение третьей главы.
После сытного, усыпляющего больничного обеда в отделении патологии неизменно наступал тихий час. В коридорах затихали шаги медсестер, стихал звон стеклянных шприцев в процедурной. Палата номер шесть погрузилась в сонную, вязкую дремоту, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов над постом дежурной сестры. Зимнее солнце робко заглядывало сквозь двойные рамы, выхватывая из полумрака облупленные спинки кроватей.
Все спали, кроме Тони.
Обычно шумная, румяная и смешливая деревенская девчонка, которая с утра до вечера травила байки про свой колхоз и угощала всех антоновкой, сейчас сидела на краю постели, сгорбившись, как старушка. В руках она держала выцветшие, много раз стиранные байковые ползунки, перешедшие по наследству от племянников, и длинную иголку. Тоня методично накладывала стежки на протертую ткань, но руки ее дрожали.
На соседней койке зашуршали страницы журнала «Работница». Марго, которая после своей вчерашней исповеди стала вести себя в палате заметно проще, отложила чтение. Своим цепким взглядом товароведа она сразу уловила неладное.
— Тонь, — позвала Марго вполголоса, чтобы не разбудить Веру и Олю. — Ты чего там сопишь на всю Ивановскую? Палец уколола?
Тоня вздрогнула. Она торопливо провела тыльной стороной ладони по щеке, оставляя мокрый след, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой и жалкой.
— Да нет, Рит. Глаза что-то слезятся. От снега, наверное, — она кивнула на окно, за которым кружила февральская метель.
— Не ври, — отрезала Марго, садясь на кровати и скрещивая ноги. — У тебя вид такой, будто тебя на расстрел ведут. А ну, рассказывай. Третий день замечаю: как вечер — ты в подушку ревешь. Случилось чего?
На этих словах завозилась Зинаида. Она тоже не спала, лежала с закрытыми глазами, думая о своих домашних заботах. Скрипнув пружинами, старшая по палате повернулась к Тоне. С соседней кровати подняла голову заспанная студентка Оленька. Тихий час был сорван.
Тоня посмотрела на женщин. И вдруг ее прорвало. Вся боль, весь накопленный за месяцы страх, который она так тщательно прятала за простодушным смехом, выплеснулись наружу в тишине советской больничной палаты.
— Девочки... мне же рожать скоро. Врач говорит, две-три недели осталось. А я не хочу, — Тоня закрыла лицо руками. Плечи в безразмерной казенной сорочке затряслись. — Я домой возвращаться боюсь! Хоть плачь, хоть вой, а ноги туда не идут!
Оля испуганно округлила глаза:
— Тонь, ты чего? У тебя же Колька твой... Ты же говорила, он золотой! Не пьет, на руках носит!
— Да Колька-то золотой! — Тоня яростно вытерла слезы краем ползунков. — Колька с утра до ночи на тракторе в поле, он передовик у нас, грамоты на стене висят. Только живем-то мы не одни. Мы с его матерью живем. Со свекровью.
Тоня шмыгнула носом, глядя в пол.
— Она меня с первого дня невзлюбила. Городскую, говорит, хотел, а привел голодранку из соседней деревни. Как Коля за порог на смену — так начинается. У нее дом — полная чаша, крепкий, еще дедом рубленный. А я там как батрачка.
Зинаида нахмурилась, подкладывая под спину жесткую подушку:
— Придирается, значит? Старое дело. Две хозяйки на одной кухне.
— Если бы просто придиралась, Зин! — голос Тони сорвался на отчаянный шепот. — Она же меня со свету сживает. Живот уже на нос лезет, восьмой месяц пошел, а она меня полы заставляет на четвереньках драить. «Шваброй только лентяйки машут», — говорит. На колонку за водой пошлет с двумя ведрами, а там лед сплошной, поскользнуться раз плюнуть. Я воду принесу, спину ломит, в глазах темно, а она сядет за стол, хлеб отрежет и смотрит. «Много жрешь, — говорит. — Не наработала ты сегодня на горбушку-то». А я кусок глотаю, и он поперек горла встает.
В палате повисла тяжелая тишина. Марго отложила журнал. Ее лицо посуровело.
— Подожди, — Марго прищурилась. — А ты мужу жаловалась? Он что, слепой?
— А что я скажу? — Тоня развела руками. — Он приходит черный от усталости, соляркой пахнет. Поест и падает спать. Она при нем шелковая: «Тонечка, доченька, отдыхай». Он за порог — она за меня берется. Я же сюда, в город, в больницу, не по болезни легла. Я здоровая как бык. Просто наш фельдшер, Анна Ивановна, увидела, как я снег у двора кидаю с таким-то пузом. Загнала меня в медпункт и говорит: «Тонька, у тебя угроза выкидыша от переутомления. Если не сбежишь сейчас — потеряешь дитё». Сама мне направление в патологию выписала по блату, чтобы я хоть здесь отдохнула, отоспалась.
Тоня посмотрела на свои загрубевшие, покрасневшие от холодной воды руки.
— Девочки, я же не за себя боюсь. Я за ребенка боюсь. Я принесу кулечек домой, а она мне жизни не даст. Будет дитё дергать, меня оттирать. Скажет, молоко у меня пустое, пеленаю не так. Не дам я свекровке дитё воспитывать. Сил моих нет терпеть.
Марго резко встала с кровати. Ее шелковый халат зашуршал в тишине палаты. Она подошла к окну, посмотрела на заснеженный двор роддома и резко повернулась к Тоне. В ней проснулась та самая хваткая, деловая женщина, которая могла выбить дефицитный товар из любого поставщика.
— Так, Антонина. Прекращай сырость разводить. Устраиваем совет в Филях.
Марго подошла к койке Тони и уперла руки в бока.
— Муж у тебя, говоришь, передовик? На доске почета висит?
— Висит, — растерянно кивнула Тоня.
— Отлично! Значит, колхоз за него держится. Слушай меня внимательно, деревня. Ты почему молчишь? Ты мать или кто? Твоя обязанность теперь — гнездо защищать, а не перед злой бабкой спину гнуть!
Зинаида веско кивнула:
— Рита дело говорит. Ты, Тонька, безответная слишком. А ради ребенка зубы нужно показывать. Иначе сожрут.
— Что я должна сделать? — робко спросила Тоня.
— Записку пиши! — скомандовала Марго. — Прямо сейчас. Колька твой во сколько обычно под окна приходит?
— К трем часам. На тракторе прям приезжает к ограде.
— Время без четверти три. Пиши ему русским языком: домой к свекрови не вернусь. Хоть на вокзале жить буду с младенцем. Пусть идет к вашему председателю колхоза, бьет кулаком по столу и требует жилье! Барак, комнату в общежитии, пристройку кривую — плевать! Лишь бы свой угол. Передовику не откажут, испугаются, что в соседний совхоз сбежит.
Оленька с восторгом поддержала с соседней койки:
— Правильно, Тоня! Пусть характер проявит!
Тоня замерла. В ней боролись привычный страх перед старшими и просыпающееся, сильное чувство материнской защиты. Она посмотрела на ползунки в своих руках, потом на лица соседок по палате, которые смотрели на нее с ожиданием и поддержкой. Вчера она отдала Марго яблоко, признав ее право на гордость. Сегодня Марго возвращала ей долг, уча ее защищать себя.
Тоня решительно кивнула. Она выдвинула ящик тумбочки, достала тетрадь в клеточку и огрызок карандаша. Крупным, неровным почерком, сильно давя на грифель, она написала несколько коротких строчек.
Тем временем Зинаида, опытная в больничных делах, уже распускала широкий марлевый бинт, связывая длинную, прочную веревочку.
В начале четвертого под окнами раздался рокот дизельного мотора. Оля первая прильнула к замерзшему стеклу:
— Приехал! Вон он, в синем тулупе стоит, машет!
Тоня подошла к окну. Колька, высокий, плечистый парень с открытым лицом, стоял у кирпичного забора роддома, задрав голову, и радостно улыбался, пуская пар изо рта.
Дрожащими руками Тоня привязала сложенный треугольником тетрадный листок к концу самодельной веревочки. Марго помогла ей приоткрыть тяжелую деревянную форточку. В палату ворвался колючий морозный воздух.
Белый треугольник медленно заскользил вниз по кирпичной стене, раскачиваясь на ветру.
Коля заметил "почту". Он подошел под самые окна, ловко поймал записку, оторвал ее от бинта и развернул.
Вся палата номер шесть прилипла к стеклам. Женщины затаили дыхание. Марго скрестила руки на груди, Зинаида напряженно щурилась. Тоня прижала ладони к щекам.
Коля читал долго, шевеля губами. Потом он медленно опустил руку с запиской. Поднял голову вверх, глядя прямо на окно второго этажа. Выражение его лица издалека было не разобрать, но Тоня почувствовала, как внутри все сжалось от ужаса. А вдруг бросит? Вдруг мать выберет?
И тут Колька набрал полную грудь воздуха, сложил руки рупором и крикнул так громко, что его голос эхом отразился от больничных стен:
— Тонька! Глупая ты моя!
Тоня вздрогнула.
— Я всё понял! — кричал муж снизу. — Ты не плачь! Я вчера еще сам к председателю ходил! Ругался с ним до хрипоты! Ключи нам дают! От нового кирпичного барака за клубом! Печка там своя, вода в доме! Сами жить будем! Слышишь? Завтра вещи перевезу!
Слова, усиленные морозным воздухом, влетели прямо в приоткрытую форточку.
Тоня отшатнулась от окна. Колени ее подогнулись, и она тяжело опустилась на свою кровать. Закрыла лицо руками, но это были уже совсем другие слезы. Это были слезы абсолютного счастья, облегчения и свободы.
Марго с громким стуком захлопнула форточку, отсекая морозный ветер, и победно улыбнулась. Оленька захлопала в ладоши, прыгая на пружинном матрасе. Зинаида подошла к Тоне и крепко погладила ее по вздрагивающим плечам.
— Ну вот и всё, девка, — тепло сказала Зинаида. — Своя печка будет. Сама теперь хозяйка.
Тоня подняла мокрое, счастливое лицо, оглядела своих соседок и вдруг рассмеялась — тем самым своим звонким, заливистым деревенским смехом, который, казалось, способен был растопить любой зимний лед. Совет в палате номер шесть был закрыт с полной и безоговорочной победой.
Конец четвертой главы.
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, поставьте, пожалуйста, сердечко и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить и другие истории, которые читаются сердцем ❤️.