Продолжение второй главы.
Утро в отделении патологии беременных начиналось с грохота тележек и запаха жидкой пшенной каши, разносившегося по длинному коридору с выкрашенными масляной краской стенами. Но главным событием дня, ради которого женщины просыпались, приводили себя в порядок и застывали в ожидании, было время передач.
В начале десятого в палату номер шесть грузно вкатилась пожилая санитарка тетя Шура. В руках она держала целую охапку кульков, авосек и свернутых в трубочку бумажек.
— Смирнова! — зычно крикнула она.
Вера, обычно бледная и незаметная, торопливо спустила ноги с высокой железной кровати. Тетя Шура протянула ей стеклянную баночку с бульоном, заботливо укутанную в махровое полотенце, и крошечный тетрадный листок, сложенный треугольником. Вера дрожащими пальцами развернула записку, пробежала глазами по неровным строчкам, и ее измученное лицо вдруг осветилось такой тихой, благодарной улыбкой, что в палате словно стало светлее. Она тут же бросилась к окну — там, внизу, на утрамбованном снегу топтался мужчина в распахнутом пальто, то и дело задирая голову вверх.
— Мальцева! — продолжила раздачу санитарка.
Тоня подскочила со своей скрипучей койки. Ей досталась огромная, тяжеленная холщовая сумка. Деревенская девушка с трудом водрузила ее на тумбочку, радостно комментируя:
— Ой, Колька мой приехал! На тракторе своем из района трясся. Гляньте, девки, яблок навез! Антоновка, из нашего погреба, долежала целехонькая!
Тоня щедро выложила на выцветшую больничную пеленку несколько крупных, зеленовато-желтых яблок. От них по палате тут же поплыл густой, сладкий аромат поздней осени и домашнего уюта. Зинаиде тоже принесли сверток — домашние пирожки от мамы.
Для Оли передачки от родных не было: мама жила за триста километров в области, а молодой муж тянул службу на Дальнем Востоке. Но про девчонку не забыли. Санитарка протянула ей скромный кулек из серой бумаги с карамельками-подушечками и толстую общую тетрадь — передачку от соседок по комнате в студенческом общежитии. Между страницами с конспектами девчонки заботливо спрятали синий почтовый конверт. Оля распечатала его, с головой забралась под колючее казенное одеяло и принялась читать, забыв про карамельки и только тихонько шмыгая носом.
И только к Марго никто не пришел.
Она сидела на своей кровати у батареи, скрестив ноги в шелковом халатике, и делала вид, что утренняя суета ее совершенно не касается. Марго была непозволительно красива для этого казенного места. Сегодня она достала из своей тумбочки, где хранились дефицитные сокровища, флакончик импортного перламутрового лака. Аккуратно, неспешными движениями она наносила его на длинные ногти. Запах резкого ацетона смешался с ароматом антоновских яблок.
Тоня, с хрустом откусив яблоко, с любопытством уставилась на Марго. Ее простодушная деревенская натура никак не могла взять в толк уклад жизни городской модницы. Да, вчера Марго сказала, что мужа нет. Но ведь кто-то же должен быть?
— Рит, — с набитым ртом протянула Тоня. — А к тебе чего, совсем никто не придет? Мать там, или... ну этот. От кого ребеночек-то. Он что, в командировке долгой? Вы поругались, да?
Зинаида укоризненно цокнула языком, мол, куда лезешь, не твое дело. Вера у окна замерла, прислушиваясь.
Кисточка в руках Марго на секунду замерла. Она медленно опустила ее во флакон, закрутила крышечку и посмотрела на Тоню. Взгляд ее, обычно насмешливый, сейчас стал колючим и холодным.
— В командировке, Тонь. В вечной, — усмехнулась Марго. Она подула на ногти и откинулась на спинку металлической кровати. — Я же вам вчера русским языком сказала: я мать-одиночка. Официально. Без штампа в паспорте, без командировок и без сказок про моряков дальнего плавания.
Слово «мать-одиночка» в начале восьмидесятых звучало тяжело. В деревнях за такое все еще могли вслед плюнуть, а в городах — обсуждали на кухнях до хрипоты. Для советской женщины это было клеймом неустроенности, социальной уязвимости. Но Марго произнесла это так, будто речь шла о покупке новых французских туфель.
— Как же это... — Тоня перестала жевать, глядя на круглый живот Марго. — Ты же в торге работаешь. У тебя духи вон стоят за бешеные деньги, сапоги югославские. Ты же кого хошь могла окрутить. Зачем же в подоле-то приносить?
Марго долго смотрела в окно, на падающий крупный снег. Защитная маска ироничной горожанки вдруг дала трещину. Ей, привыкшей держать лицо перед завистливыми коллегами и строгим начальством, вдруг отчаянно захотелось выговориться здесь, среди этих случайных женщин в безразмерных казенных сорочках.
— Могла окрутить, — тихо, без прежнего вызова согласилась Марго. — И окрутила. Только не того.
Она обхватила руками колени.
— Его Анатолием зовут. Замдиректора крупного треста. Седина на висках благородная, костюмы номенклатурные, машина — служебная «Волга». Три года мы с ним... Встречались у меня. Он мне духи эти самые привозил, конфеты. Рассказывал, как с женой давно как соседи живут, что дети выросли, что только со мной он дышит. А я слушала. Я ведь не глупая, Тонь, я все понимала. Но любила его, как проклятая. Думала: вот он, мой мужчина. Сильный, надежный.
Марго замолчала, словно собираясь с силами. В палате стало так тихо, что было слышно, как в коридоре капает вода из незакрытого крана.
— А два месяца назад я узнала, что беременна, — голос Марго стал жестким. — Срок уже приличный был, токсикоз замучил. Я ему вечером говорю: Толя, у нас ребенок будет.
Она усмехнулась — горько, зло.
— Вы бы видели его лицо, девочки. Вся его солидность разом слетела. Он даже посерел. Стал по комнате метаться, за галстук хвататься. «Рита, — говорит, — ты с ума сошла? Какой ребенок? У меня партком через месяц, меня на повышение в министерство тянут. Если жена узнает, если в местком напишет — мне конец. Партбилет на стол положу!»
Тоня ахнула, прижав ладонь ко рту. Зинаида сурово свела брови.
— И что он? — прошептала Вера.
— А что он? Полез во внутренний карман пиджака. Достал пухлый конверт с деньгами. Сует мне в руки и лепечет: «Надо решить проблему, Рита. Я найду надежного человека, отличного врача, все сделают тихо, дома. Никто не узнает. Я любые деньги заплачу».
Марго подняла голову. Ее глаза сейчас блестели от подступающих, невыплаканных слез, но подбородок был упрямо вздернут.
— Я на эти деньги посмотрела... На него, трясущегося за свое кресло и партбилет. И так мне мерзко стало. Я швырнула ему этот конверт прямо в лицо. Купюры по всему ковру разлетелись. Открыла дверь и сказала: пошел вон. Чтобы духу твоего здесь больше не было.
Она резко выдохнула, словно сбрасывая тяжесть воспоминаний.
— Он ушел. А я осталась. И знаете что? Пусть меня на работе на собраниях песочат. Пусть бабки у подъезда шипят, что гулящая. Пусть. Я сама товаровед, у меня руки-ноги есть, квартира есть. Сама заработаю, сама прокормлю. А своего ребенка я в угоду чужому партийному билету под нож не отдам.
Марго замолчала. Исповедь закончилась. Она снова надела свою броню: расправила плечи, поправила идеальную прическу и отвернулась к зимнему окну, категорически отказываясь принимать чью-либо жалость.
В палате висела густая, тяжелая тишина. Советские женщины, привыкшие осуждать «аморалку», сейчас молчали. Стереотип о расчетливой, циничной работнице торга разлетелся вдребезги. Перед ними сидела не городская фифа, а женщина, принявшая самый трудный и самый честный бой в своей жизни.
Внезапно скрипнула кровать Тони. Деревенская девчонка, которая еще полчаса назад косилась на импортный халат соседки, медленно подошла к ее кровати. В руках она держала самое большое, самое румяное антоновское яблоко из своей деревенской передачи.
Тоня ничего не сказала. Она просто молча положила яблоко на тумбочку Марго, рядом с закрытым флаконом французского лака, и так же тихо вернулась на свое место. В этом простом жесте было больше принятия и уважения, чем в тысяче слов.
Зинаида, которая за свою жизнь видела немало сломанных женских судеб, тяжело оперлась о спинку кровати.
— Сильная ты баба, Рита, — ровным, уверенным голосом произнесла она в тишине. — Выстоишь. И ребенок твой счастливым будет, потому что живой.
Марго ничего не ответила. Она сидела спиной к палате, глядя в замерзшее больничное стекло. Никто из женщин не видел, как по ее щеке, смазывая идеальный макияж, быстро скатилась одна-единственная горячая слеза. Слеза абсолютного одиночества и огромной, несокрушимой женской силы.
Конец третьей главы.
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, поставьте, пожалуйста, сердечко и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить продолжение и другие истории, которые читаются сердцем ❤️.