Оля стояла перед старым трюмо в узком коридоре их малогабаритной двушки. Тёмные гладкие волосы были безупречно зачесаны, коричневое школьное платье отутюжено так, что ни одной складки не найти, а белый воротничок хрустел от крахмала. Она привычным жестом приколола на грудь комсомольский значок. Красный флажок с профилем Ильича лег ровно над сердцем. Оля Сидорова, комсорг десятого «А», отличница и гордость школы, поправила лямку фартука.
Из кухни донесся тяжелый вздох. Нина Ивановна, мать Оли, торопливо допивала остывший чай. На её усталом лице, пересеченном глубокой морщиной на лбу, читалась вечная тревога. Она работала на двух работах: днем диспетчером в автопарке, а вечерами мыла полы в парикмахерской на углу. Все ради дочери, чтобы Оленька ни в чем не нуждалась, чтобы поступила в институт.
И Оля оправдывала надежды. В классе её уважали, учителя ставили в пример. На переменах она уверенно вышагивала по коридорам, неся журналы в учительскую. И каждый день, на каждом уроке, она чувствовала на себе взгляд.
Паша Новиков сидел на третьей парте у окна. Высокий, сутуловатый, с вечно испачканными в канифоли руками. Он увлекался радиотехникой, постоянно паял какие-то микросхемы, чинил соседям телевизоры. Паша был тихим, говорил негромко, но смотрел на Олю с такой отчаянной, собачьей преданностью, что ей иногда становилось неловко. А чаще — просто скучно. Он приносил ей редкие книги, молча провожал до подъезда, держась на почтительном расстоянии. Оля принимала эту любовь как должное, как отличную оценку в дневнике. Он был слишком обычным, слишком предсказуемым для ее больших планов на жизнь.
Всё изменилось в октябре.
Город накрыла всесоюзная эпидемия. Из каждого открытого окна, из каждого проезжающего мимо дребезжащего «РАФа», из каждого киоска звукозаписи неслись одни и те же ритмы. Девчонки в классе только и шептались о них.
А потом подружки достали билеты. Городской ДК, вечерний сеанс. Оля согласилась пойти из снисходительного любопытства. В конце концов, комсоргу нужно знать, чем живет молодежь.
Она помнила этот вечер в мельчайших деталях. В зале пахло пыльными кулисами, дешевой парфюмерией и почему-то мандаринами. Толпа девчонок в одинаковых джинсах-«варёнках» и ярких лосинах визжала так, что закладывало уши. А потом на сцену вышел он.
Худенький детдомовец в потертой джинсовке. Зазвучали первые аккорды синтезатора, и зал взорвался. Оля смотрела на сцену не отрываясь. Когда он запел про белые розы, в ее безупречно выстроенном, правильном мире что-то надломилось. Она вдруг ощутила такую пронзительную, непонятную тоску, словно всю жизнь ждала именно этого голоса. Воздух в душном ДК стал густым, дышать было тяжело. Девочка с идеальной осанкой стояла в толпе и не замечала, как по щекам текут слезы. Ей казалось, что он смотрит прямо на нее, что поет только для нее одной.
Домой вернулась уже другая Оля.
Прошел месяц. Комната отличницы изменилась до неузнаваемости. На обоях в цветочек теперь не было живого места. Журнальные вырезки, размытые черно-белые фотографии, купленные втридорога у спекулянтов на рынке, плакаты — со всех сторон на Олю смотрел Юра. Красный комсомольский значок давно перекочевал в дальний угол письменного стола, прямо под стопку нетронутых учебников по физике.
На столе непрерывно работал старенький кассетный магнитофон «Электроника». Оля сутками слушала одну и ту же заезженную кассету МК-60. Кнопку перемотки на старом аппарате заело еще неделю назад. Но Олю это не останавливало. Она брала шестигранный карандаш «Конструктор ТМ», вставляла его в зубчатое колесико кассеты и крутила, крутила, крутила пленку назад, чтобы снова услышать этот голос. Мозоль на пальце от карандаша уже загрубела.
Нина Ивановна смотрела на дочь с нарастающим ужасом. Усталое лицо матери посерело от недосыпа.
— Оленька, доченька, ну что же это делается? — причитала она, стоя в дверях комнаты, перекрывая звук магнитофона. — Тебя же из комсомола исключат! Классная руководительница звонила, ты три дня в школе не была.
Оля даже не повернула головы. Тёмные гладкие волосы растрепались.
— Выйди, мам. Ты мешаешь мне слушать.
— Да что слушать-то? — Нина Ивановна подошла к столу и дрожащей рукой нажала на кнопку выключения. Наступила звенящая тишина. — Я вчера в шкатулку заглянула. Где деньги, Оля? Те тридцать рублей, что я на зимние сапоги тебе откладывала?
Оля медленно поднялась. В ее взгляде не было ни стыда, ни раскаяния. Только холодная одержимость.
— Я купила плакат. Цветной, из Москвы привезли. Не нужны мне сапоги. Мне нужно только одно — поехать в Москву. Он должен меня увидеть. Когда мы встретимся, он поймет.
Мать осела на край кровати, закрыв лицо руками. Что тут скажешь. Делать было нечего, ее правильная, умная девочка превратилась в чужого человека, больного непонятной лихорадкой.
На следующий день Оля стояла в школьном дворе, прячась от ветра за кирпичной стеной котельной. На ней была тонкая куртка и те самые модные джинсы-«варёнки», купленные у фарцовщиков вместо сапог. Она ждала девчонок, чтобы узнать новые сплетни о гастролях группы.
Скрипнул снег. Из-за угла вышел Паша. Без шапки, высокий, неловкий. В руках он сжимал стопку общих тетрадей. На его пальцах, красных от мороза, виднелись свежие ожоги от паяльника.
— Оль... — Паша говорил негромко, переминаясь с ноги на ногу. — Я тебе конспекты принес. По алгебре контрольная скоро. Если ты не сдашь, тебя до экзаменов не допустят.
Оля смерила его презрительным взглядом.
— Тебе больше всех надо, Новиков?
— Оль, ну зачем ты так? — Паша сделал шаг вперед, протягивая тетради. — Я же помочь хочу. Ты совсем пропала. Девчонки говорят, ты в Москву собралась. Это же глупости, Оль. Там таких, как ты, тысячи. Тебя обманут. Вернись в школу, пожалуйста.
Слова Паши ударили по самому больному. «Таких, как ты, тысячи». Оля резко выбила тетради из его рук. Листы разлетелись по белому снегу.
— Да пошел ты, Пашка! — сорвалась она на крик. — Ты ничего не понимаешь! Сидишь со своими железками, паяешь свой мусор. Ты скучный зануда! В тебе нет ни капли таланта, ни капли мечты! Не смей ко мне подходить!
Паша стоял неподвижно. Он не пытался поднять тетради. Только посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, развернулся и молча пошел прочь. Оля даже не посмотрела ему вслед.
Декабрь выдался суровым. Морозы стояли за тридцать. В середине месяца по городу пополз слух: «Ласковый май» дает дополнительные концерты в областном центре. Билетов было не достать, но на рынке шептались, что музыканты остановились в гостинице «Центральная».
Оля поняла: это ее шанс. Единственный. Она должна прорваться через охрану, подойти к нему в холле, посмотреть в глаза. Дальше всё решится само собой.
Вечером, когда стемнело, она быстро оделась.
— Мам, я в библиотеку! — крикнула она вглубь квартиры, хватая с тумбочки последние мелочи.
— Оленька, поздно уже, мороз какой! — донесся голос Нины Ивановны.
Но входная дверь уже захлопнулась.
Через два часа Нина Ивановна, не находя себе места, зашла в комнату дочери. На кровати лежал дневник. Женщина машинально открыла его и ахнула. На странице, исписанной неровным почерком, значилось: «Сегодня в Центральной. Я буду ждать на улице, пока он не выйдет. Пусть я замерзну, но он меня увидит».
На часах было начало девятого. На улице минус тридцать. Автобусы ходили с перебоями, а до гостиницы — полгорода пешком по пустырям. Нина Ивановна бросилась к телефону в коридоре. Пальцы не слушались, крутя диск. В ее голове билась только одна мысль — Оля одета в легкую куртку.
— Алло! Любовь Васильевна? Это Нина. Пашу позовите, умоляю!
На другом конце провода раздались шаги.
— Алло, Нина Ивановна? — голос Паши был спокойным, но настороженным.
— Пашенька... — мать заплакала, слезы душили ее. — Оля... она в «Центральную» ушла. Пешком, по морозу. Я на работе в ночь должна быть, умоляю, Паша, найди ее! Она же замерзнет там насмерть!
Паша не задал ни одного вопроса.
— Я понял. Выезжаю.
Он бросил трубку. В прихожей своей квартиры он сорвал с вешалки тяжелый отцовский тулуп, натянул шапку. В груди тяжелым комком ворочался страх за девчонку, которая назвала его скучным занудой. Но делать было нечего. Он любил ее.
Он выбежал в ледяную темноту декабрьской ночи.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.
Подпишитесь, чтобы не пропустить и другие захватывающие истории, которые читаются сердцем ❤️