Часть 3. Поплавок
Будильник Сергей не ставил — просыпался сам, в начале шестого, как заведённый. Это тоже осталось с армии, как осанка и привычка застилать постель сразу, не откладывая.
Начало - Часть 1
Часть 2
Он лежал минуту в темноте, слушал тишину съёмной квартиры — в такой тишине особенно слышно как работает холодильник, как за стеной у соседей что-то падает, как далеко внизу проезжает первый трамвай. Потом вставал.
Термос он заваривал с вечера — клал чай из трав, заливал кипятком, оставлял настояться до утра. Так вкуснее, он давно заметил. Утром откручивал крышку, нюхал — хорошо, и закручивал обратно.
Бутерброды делал сразу два: один с сыром, один с колбасой. Заворачивал в пакет, клал рядом с термосом. Удочки стояли у двери — он никогда не убирал их в кладовку, это лишнее движение, и рядом ведро, сумка с блёснами и крючками.
Всё было на своих местах. Это он умел — раскладывать вещи по местам.
В прихожей надевал старую куртку — зелёную, с вытертыми локтями, купленную лет десять назад или больше на рынке и так и не износившуюся. Галина когда-то говорила: выброси эту куртку, я куплю нормальную. Он говорил: нормальная и есть. Галина махала рукой. Куртка пережила Галину, и двух женщин до Галины, и, судя по всему, переживёт ещё.
---
Он вышел в начале седьмого. Город был пустой, серый, пах мокрым асфальтом и тополиной корой. Голуби сидели на проводах и смотрели на него с тем равнодушием, которое бывает только у голубей и у очень старых людей.
— Доброе утро, — сказал Сергей вслух.
Голуби не ответили.
Он шёл и думал о пенсии. Это случалось каждое утро, помимо воли, как заедающая пластинка. Восемнадцать тысяч четыреста рублей.
Всю жизнь работал — на заводе сначала, потом в строительстве электриком, потом бригадиром, потом мастером, а вышло восемнадцать тысяч четыреста. Квартира съёмная — двенадцать в месяц. Остаётся шесть. На еду, на телефон, на рыбалку.
Он хотел поговорить об этом с кем-нибудь — чтобы кто-то выслушал и сказал: да, несправедливо. Но слушать особенно было некому. Сестра слушала, но потом всегда говорила что-нибудь практичное — мол, надо было копить, мол, надо было иначе. Это раздражало.
— Восемнадцать тысяч, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. Просто чтобы сказать.
---
К реке он шёл сорок минут. Место у него было своё — неприметный берег за старыми ивами, где мало кто останавливался, потому что надо было продираться через кусты. Зато тихо. И клевало иногда.
Он расставил раскладной стул, воткнул удочку, закинул. Поплавок лёг на воду — красный, яркий, совершенно неподвижный. Сергей налил чай из термоса, сделал глоток. Вода была серая, в мелкой ряби от лёгкого ветра. Утки шли где-то на середине реки, деловито, не обращая на него внимания.
Телефон завибрировал.
Он посмотрел на экран — сестра, Людмила.
— Да, — сказал он.
— Серёжа, ты на рыбалке?
— На рыбалке.
— Слушай, я хотела напомнить — в воскресенье у Димки день рождения, приходи. Часа в три, мы накроем.
— Приду, — сказал он.
— Точно придёшь? — В её голосе была та интонация, которую он знал и не любил. Не упрёк — хуже. Осторожность. Как будто она заранее не уверена.
— Люда, я сказал приду — значит приду.
— Ладно, ладно. Алёша с Наташей будут, Катя с Витей приедут, внуки...
— Хорошо, — сказал он.
— Ну вот и хорошо. Не мёрзни там.
Она повесила трубку.
Он сидел и смотрел на поплавок. Воскресенье. Алёша с Наташей, Катя с Витей, внуки — Пашка и Лизавета, оба школьники уже. Он видел их в основном у Людмилы на праздниках — они прибегали, здоровались, и потом он не знал что с ними делать. О чём говорить с восьмилетним мальчиком? О школе? Пашка смотрел на него вежливо и без особого интереса.
В прошлый раз Катя сказала вполголоса — пап, ну поговори с ним, он тебя стесняется просто. Сергей подошёл к Пашке и спросил: ну как дела? Пашка сказал: нормально. Сергей спросил: в школе как? Пашка сказал: нормально. Сергей сказал: молодец, — и больше не знал что говорить.
Он объяснял себе это просто: другое поколение. У них свои интересы — телефоны, игры, всё это. Он это не любил. Обычное дело, дед и внук — могут друг друга и не понимать.
Поплавок стоял неподвижно.
---
Он налил ещё чаю. Вспомнилось.
Кате было лет десять — точно он уже не помнил, десять или одиннадцать. Она позвонила в субботу, голос был аккуратный, как будто она долго думала перед тем как набрать номер и теперь говорила по написанному.
— Пап, привет.
— Привет, Катюш.
— Ты как?
— Нормально. Ты как?
— Нормально. — Пауза. — Пап, ты в воскресенье приедешь?
— А что в воскресенье?
— Ну... просто. Погуляем, может, съездим на рынок, ты же хотел новую леску купить. И я хотела тебя спросить кое-что, про задачку по математике. Ну и так просто.
Он вспомнил, что в воскресенье обещал Вадиму помочь с гаражом. Вадим был сосед, они иногда пили пиво по вечерам, он был хороший мужик, и гараж надо было обшить доской по фасаду.
— Катюш, я постараюсь. Там у меня... я посмотрю, ладно?
— Ладно, — сказала она.
Он услышал в этом слове что-то — маленькое, схлопнувшееся. Но не задержался на нём.
— Ты как в школе?
— Нормально.
— Молодец. Ну ты звони, если что. А с задачкой по математике, если срочно, к дяде Боре обратись. Как ты с ним? Он тебя не обижает?
— Ладно, пап. Дядя Боря мне всегда помогает, но я... я думала ты... Пока, папа.
В воскресенье он поехал к Вадиму. Они обшили гараж, выпили пива, посмотрели футбол. Было хорошо — шумно, по-мужски, разговоры обо всем.
Катя больше не звонила сама. Сам звонил иногда, но чаще откладывал — всегда было что-то. Потом она выросла, стала сама по себе, вышла замуж. На праздниках они обнимались при встрече, она спрашивала как он, он спрашивал как она. Всё нормально. Всё нормально.
Пашка у неё такой же — смотрит вежливо и молчит.
---
Поплавок дёрнулся.
Сергей подобрался, подождал секунду, две, дёрнул удилище. Тянул. Маленькая рыбёшка вышла из воды, болталась на крючке, блестела на бледном утреннем солнце. Он посмотрел на неё — грамм сто, не больше, плотвичка. Снял с крючка осторожно, подержал в ладони секунду, скользкая, холодная, бьётся, и опустил обратно в воду.
Плеск. И тишина.
Он вытер руку о куртку и достал телефон. Зачем — сам не мог объяснить. Просто пальцы нашли приложение.
Одноклассники. Её страница.
Последнее фото было новое — он не видел его раньше. Ирина сидела на диване, на каждой руке по малышу — совсем маленькие ещё, месяца три, не больше. Она смотрела не в камеру, а на кого-то сбоку, и смеялась — открыто, по-настоящему. Подпись под фото: «Мои мальчишки».
Он смотрел долго.
Она хорошо выглядела. Лучше, чем когда он её видел в последний раз — два года назад, когда приезжал и уговаривал её переехать, и она улыбалась и говорила «я думаю», и он верил. Тогда в ней была какая-то усталость — не от него, просто жизненная, накопившаяся. А на этом фото — нет. Была лёгкость.
Он закрыл приложение. Убрал телефон в карман.
Надо было перезабросить удочку.
— Ну и хорошо, — сказал он вслух. — Раз хорошо, то и хорошо.
Голос получился ровный. Он был доволен этим.
---
Домой он вернулся около двух. Повесил куртку, поставил удочки у двери, разулся. Квартира встретила его тишиной — той особой тишиной, у которой нет дна, которую не перепутаешь ни с какой другой. В ней не было ничего плохого, эта тишина. Просто была.
Он разогрел суп. Поел стоя у плиты — садиться за стол одному не хотелось — насиделся на рыбалке. Помыл тарелку, поставил сушиться.
Потом прошёл в комнату и остановился перед гитарой.
Она стояла в углу, прислонённая к стене, — старая «шестёрка», с трещиной в деке которую он заклеил ещё в девяностых. Он не брал её уже, он подсчитал, три недели. Для него это был рекорд. Со времён армии он не помнил такого перерыва.
Взял. Сел на край дивана. Подтянул струны — одна немного ушла, он поправил на слух, проверил аккорд. Нормально.
Заиграл.
Что-то старое — из тех времён когда был молодым и всё было впереди. Песня была про осень и про то, что ничего не кончается, он знал её с семнадцати лет и не думал о словах — они шли сами, пальцы шли сами, голос шёл сам, низкий и ровный.
За окном было серое небо и голые тополя. Никто не слушал.
Ему казалось что это не важно, что никто не слушает. Он играл для себя, всегда для себя, это же понятно. Женщины это тоже понимали — рано или поздно. Он пел им, но на самом деле он пел себе, своему образу себя — молодому, с гитарой, у которого всё получается и всё впереди.
Он не думал об этом так. Он думал — играю для души.
Ночью он лёг рано, в половину десятого. Читать не хотелось, телевизор не хотелось, телефон он положил на тумбочку и не трогал. Лежал на спине, смотрел в потолок.
Потолок был белый, с маленькой трещиной в углу — он знал её наизусть, она шла от угла к центру и разветвлялась на три части. Иногда ему казалось что трещина растёт, но он не был уверен.
Он думал об Ирине.
Потом — о Кате. О том как она звонила в субботу с аккуратным голосом и говорила «ладно» этим своим тихим схлопывающимся голосом. Он тогда не задержался на этом.
Потом вдруг, непонятно почему, вспомнил тот вечер в клубе. Семнадцать лет, первый выход на сцену, три аккорда и девушка в первом ряду, которая смотрела только на него с восторгом. Как он почувствовал тогда — вот оно, вот как получать интерес к себе.
И потом жизнь шла — от одного «вот оно» к следующему. Надежда казалась «вот оно» — не казалась, он честно думал так. Светлана была «вот оно» точно — иначе зачем. Потом ещё трое — каждый раз «вот оно», каждый раз по-настоящему. Ирина была «вот оно» последний раз, самый настоящий, он в это верил до сих пор.
А между этими «вот оно» — Катя с аккуратным голосом по субботам. Алёша, которого он почти не помнит маленьким. Пашка, который смотрит вежливо. Галина, которая гремит посудой на кухне. Ирина с мальчишками на руках — смеётся не в камеру, а куда-то в сторону, счастливая по-настоящему.
Он лежал и думал об этом. Мысль была неудобная — как камешек в ботинке, который не мешает идти, но есть.
Может, дело не в том, что жизнь с ним обошлась несправедливо.
Он подумал это — и сразу же что-то в нём отодвинуло эту мысль в сторону, мягко, привычно. Как отодвигают неудобный разговор — не грубо, просто чуть в сторону, потом, потом.
Потому что если дело не в жизни — тогда в чём? В нём? Но он всегда всё делал, как чувствовал. Он был честным. Он уходил, когда переставал чувствовать — а что, надо было оставаться и притворяться? Он романтик, он так устроен, он не виноват, что устроен так, не он себя придумал.
Мысль ушла. Он её не удержал.
За окном было тихо. Иногда проезжала машина — далеко, по проспекту, и снова тишина.
Сергей закрыл глаза.
Завтра с утра он снова пойдёт на рыбалку. Возьмёт другую насадку — сегодня на хлеб не шло, попробует червя. Надо было ещё зайти в магазин за хлебом, он вспомнил. И позвонить Людмиле — подтвердить про воскресенье.
Он уснул, думая о черве и хлебе.
За окном шёл мелкий дождь, которого он уже не слышал.
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: