Глава 1. Воскресенье
Галина приехала в половине второго, как и всегда. Позвонила снизу, подождала, пока Артём откроет домофон, поднялась на четвёртый этаж пешком – лифт снова не работал. В одной руке сумка с едой, в другой пакет с детскими вещами, которые она нашла на распродаже в среду и не смогла пройти мимо.
Дверь открыла Карина.
– О, Галина Сергеевна. – Она посторонилась, пропуская её. – Проходите, мы уже почти сели.
Галина разулась, повесила куртку, понесла сумку на кухню. Артём стоял у окна со смартфоном, что-то читал. Увидел её, поднял голову.
– Мам, привет. – И снова в телефон.
– Привет. – Она достала контейнеры, поставила на плиту разогреваться. Борщ, котлеты, гречка. Этого хватит на два дня, а то Карина в выходные не готовит, она знает. – Где дети?
– В комнате. Митька что-то строит, Соня с ним.
Галина прошла в детскую. Митя, шесть лет, сидел на полу, сосредоточенно стыкуя оранжевые секции конструктора. Соня, четыре года, стояла рядом и просто смотрела, как смотрят на очень важное дело.
– Бабуль! – Соня сразу бросилась к ней, обхватила ноги. Митя поднял голову, кивнул серьёзно и вернулся к конструктору.
– Что строим? – спросила Галина.
– Космодром. – Митя не обернулся.
– Ясно. – Она потрепала Соню по волосам. – Идите мыть руки, скоро обедать.
За столом говорили про детей. Про то, что Митя плохо ест в садике и воспитательница уже сделала замечание. Про то, что Соня боится темноты и они купили ночник в виде луны, но она всё равно просыпается. Карина рассказывала складно, по делу. Артём иногда добавлял что-то, не отрывая взгляда от тарелки.
Галина ела и слушала.
Её никто ни о чём не спрашивал. Это она заметила не сразу, а где-то к концу борща. Просто поняла вдруг, что сидит за этим столом уже минут двадцать пять, и за всё это время ни Артём, ни Карина не задали ей ни одного вопроса. Как дела. Как работа. Как вообще.
Не со зла. Просто не пришло в голову.
Она сама попробовала:
– У нас на этой неделе проверка была. Налоговая.
– Да? – сказал Артём. – И что?
– Ничего страшного. Всё в порядке оказалось.
– Ну и хорошо.
Карина в это время вытирала Соне подбородок. Разговор закрылся сам собой, как захлопывается форточка.
После обеда Артём лёг на диван с телефоном. Карина занялась детьми. Галина помыла посуду – не потому что её попросили, а потому что иначе было бы странно стоять посреди кухни и не знать, куда себя деть. Потом посидела ещё минут десять, выпила чай. Артём один раз вышел за водой, спросил: «Ещё чай будешь?» Она сказала нет, спасибо.
В три часа она встала.
– Ладно, поеду.
– Уже? – сказал Артём. Без удивления, просто вопрос.
– Да, хочу к маме заскочить.
– Ну ладно. – Он поднялся, обнял её коротко, по-мужски, похлопал по спине. – Спасибо за еду, мам.
– Не за что.
Карина вышла из комнаты, помахала рукой. Дети не вышли – Митя был занят космодромом, Соня спала.
Галина надела куртку, взяла пустую сумку и вышла.
На лестнице она остановилась. Постояла секунд десять, глядя на серую стену с облупившейся краской. За дверью было тихо. Её уже не было для них – она ушла, жизнь пошла дальше.
Она спустилась и вышла на улицу.
---
Мать жила в двадцати минутах езды, в старой пятиэтажке на Малышева. Галина знала этот маршрут наизусть, могла проехать с закрытыми глазами: третья остановка, потом направо через двор, мимо детской площадки с ржавой горкой, подъезд с синей дверью.
Нина Васильевна открыла быстро, будто ждала у двери.
– Галочка. Хорошо, что приехала.
В квартире пахло валерианой и пирогами. На кухне стоял пирог с капустой, ещё тёплый, накрытый полотенцем.
– Я же только что из-за стола, – сказала Галина.
– Сидела, пекла. Всё равно делать нечего.
Нина Васильевна была маленькая, сухощавая, с белыми аккуратными волосами. Семьдесят шесть лет, но держалась прямо, ходила быстро. Только руки стали заметнее – узловатые, в тёмных пятнышках. Галина смотрела на эти руки и всякий раз думала, что надо бы купить ей хороший крем. И забывала.
Они сели пить чай. Нина Васильевна нарезала пирог, пододвинула тарелку.
– Ну, как там Артёмка?
– Нормально. Работает. Дети растут.
– Митька уже читает?
– Нет ещё. В следующем году в школу, тогда научится.
– А ты давно у них была?
– Сегодня была. Вот оттуда к тебе.
Мать кивнула, подула на чай.
– А они к тебе давно приезжали?
Галина подумала.
– На день рождения были. В мае.
– Май. – Нина Васильевна повторила слово без выражения. – Сейчас ноябрь.
– Ну они заняты, мам. Дети, работа, то-сё.
– Я понимаю, что заняты.
Помолчали. За окном было уже темно, хотя четыре часа только. Ноябрь.
– Ты сама как? – спросила Галина.
– Да как. – Мать поставила кружку на стол. – Нога болит. Каждое утро встаю, думаю: сегодня будет лучше. Не лучше.
– Ты к врачу ходила?
– Ходила. Он мне сказал «артроз, что вы хотите в вашем возрасте». Выписал мазь. Мазь не помогает.
– Надо к другому врачу.
– Надо. – Мать помолчала. – Ты бы помогла записаться, Галочка. Я в этих сайтах ничего не понимаю.
– Да, конечно. Давай я на следующей неделе.
– На следующей неделе, – повторила Нина Васильевна. Не с упрёком. Просто повторила.
Галина отрезала кусок пирога, съела. Пирог был хороший, с кисловатой капустой и поджаристой корочкой. Мать всегда умела печь.
– Тебе скучно? – спросила Галина вдруг.
Нина Васильевна посмотрела на неё.
– Что значит «скучно»?
– Ну, ты одна целый день. Делать нечего, ты сама сказала. Скучно тебе?
Мать подумала. По-настоящему подумала, не для вида.
– Не скучно. Скучно бывает с людьми, которым нет до тебя дела. А одной – это другое. Одной бывает тихо. Это разные вещи.
Галина не нашлась что ответить.
– Ты позвони мне как-нибудь в среду, – сказала мать. – Не по делу. Просто так.
– Я звоню.
– Ты звонишь когда надо что-то узнать или что-то сообщить. Это другое.
Галина хотела возразить. Открыла рот, закрыла. Потому что права была мать, и она это знала.
– Ладно, – сказала она. – Позвоню в среду.
– Хорошо.
Они допили чай. Галина помогла убрать со стола, вынесла мусор – мать давно уже не носила тяжёлых пакетов. Оделась в прихожей, застегнула куртку.
– Может, останешься? – сказала мать. – Темно уже.
– Нет, мам. Завтра рано на работу.
– Ну ладно.
Галина уже стояла на пороге, когда мать сказала:
– Галочка. Вот ты говоришь, что Артём занят. Дети, работа. Оно понятно.
– Мам.
– Нет, ты послушай. – Голос у матери был спокойный, без слёз, без жалобы. – Ты сама-то помнишь, когда тебе было тридцать лет? После развода. Я тебе звонила, ты не брала трубку. Неделями.
– Мам, это другое.
– Чем другое?
Галина молчала.
– Я тогда не обижалась. – Нина Васильевна сложила руки на груди, посмотрела на дочь ровно. – Думала: она молодая, ей тяжело, у неё своя жизнь. Понимала. Но одной-то от этого не легче было. Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Нет, – сказала мать просто. – Не понимаешь. Пока не поймёшь.
Галина вышла на площадку. Мать закрыла дверь – тихо, без обиды. Просто закрыла.
Галина стояла перед закрытой дверью и думала про то, что сегодня за один день дважды стояла вот так: перед закрытой дверью, в тишине, ненужная никому по эту сторону.
У Артёма.
И вот здесь.
Только там она не заметила. А здесь заметила.
Она спустилась, вышла во двор. Холодно было, и темно, и снег начинался – мелкий, несерьёзный, который тает сразу. Галина постояла, подняла лицо. Снежинки касались щёк и пропадали.
Она достала телефон, посмотрела на экран. Артём последний раз написал ей в четверг – спрашивал, нет ли у неё старого пледа, Митя просил для какого-то проекта в садике. Она ответила, что есть, привезёт в воскресенье. Привезла. Плед отдала, борщ оставила.
Больше он не написал.
Она убрала телефон и пошла к остановке.
---
Дорогой она думала про мать. Про то, что та сказала про тридцать лет и про трубку.
Галина помнила тот период. Развод был тяжёлый – не потому что любовь, давно уже не было никакой любви, а потому что всё рушилось сразу: квартира, деньги, привычная жизнь, ощущение что ты знаешь, что с тобой будет завтра. Она тогда работала до восьми, приходила домой, ела что попало, ложилась. Звонки матери она видела. Просто не могла отвечать. Не было сил разговаривать, объяснять, слушать советы, которые ни к чему не подходили.
Мать тогда приехала однажды без звонка. Постучала. Галина открыла, мать зашла, поставила на стол суп в кастрюле, накрытой крышкой, и сказала: «Я не буду ни о чём спрашивать. Поешь и ложись спать». И ушла.
Галина тогда подумала: вот она, мама. Понимает, что она хочет побыть одна.
А сейчас думала другое. Думала про то, что мать приехала тогда не потому, что была лишняя и позвонить было некому. А потому что волновалась. Потому что дочь не брала трубку уже три недели, и надо было приехать и увидеть своими глазами, что та жива.
Вот как это было на самом деле.
А она тогда думала про себя.
Автобус пришёл полупустой, тёплый. Галина села у окна, смотрела, как проплывают огни. Ноябрьский город, мокрый асфальт, витрины с уже появившимися гирляндами.
Она вспомнила, как в прошлом году на Новый год Артём позвонил второго января. Поздравил с наступившим. Они поговорили минут пять. Первого она сидела одна, смотрела телевизор, ела оливье, которого наготовила слишком много. Артём тогда был с Кариными родителями в Казани. Она знала, что он там, понимала, что так бывает, что у них своя жизнь.
Только всё равно было тихо. Не скучно, как мать говорит. Тихо. Совсем.
Она тогда себе сказала: ничего, это же нормально. Дети вырастают, у них своя семья. Так и должно быть.
А теперь думала: должно ли?
Или это просто слова, которые говоришь себе, чтобы не было больно?
Автобус остановился, вошли двое с пакетами из супермаркета, расселись. Галина смотрела в окно. Телефон в кармане молчал.
Она достала его, открыла контакты. Нашла Артёма. Долго смотрела на его имя. Потом убрала телефон обратно.
Не сейчас. Непонятно зачем, непонятно что сказать. Позвоню просто так, он спросит: что случилось? А она что ответит? Ничего не случилось. Просто хотела поговорить. Он скажет: мам, я занят, давай завтра. И положит трубку. И будет по-своему прав.
Вот в чём штука. Он будет прав.
Потому что так устроено. Потому что у него своя жизнь. Потому что это – нормально.
Только мать сегодня спросила: чем другое? И она не ответила. Потому что ответа не было.
Она вышла на своей остановке. Двор, подъезд, лифт – у неё работал. Поднялась, открыла дверь. В квартире было темно и тихо, так бывает тихо, когда живёшь одна и возвращаешься вечером.
Она включила свет, разделась, поставила чайник. Достала телефон и нашла контакт матери.
Набрала сообщение: «Мам, я доехала. Спокойной ночи.»
Подумала. Добавила: «Спасибо за пирог.»
Отправила.
Ответ пришёл через две минуты. Смайлик с сердечком. Больше ничего.
Галина смотрела на этот смайлик и думала, что мать могла бы написать больше. Могла написать «хорошо, что доехала» или «приезжай как-нибудь в среду» или что угодно. Но прислала просто смайлик. Потому что Галина редко пишет просто так, и мать не хотела спугнуть.
Она поняла это и стало неловко. Не от обиды. От узнавания.
Именно так она сама отвечала на сообщения матери. Коротко. Чтобы не затягивать. Потому что устала, потому что вечер, потому что завтра рано вставать.
Чайник закипел. Она заварила чай, села за стол. В квартире было тихо.
Не скучно. Тихо.
Она впервые по-настоящему поняла разницу.
---
Чай она выпила медленно, без телевизора. Обычно включала фоном – новости, сериал, что угодно, лишь бы не было совсем тихо. Сегодня не включила. Сидела, смотрела на окно, за которым темнота и редкие огни соседних домов.
Думала про Артёма.
Он был хорошим ребёнком – она всегда так говорила и сейчас не отказывалась от этих слов. Не врал, не воровал, не пил, закончил университет, нашёл работу, женился на нормальной девушке. Что ещё надо? Она растила его одна двенадцать лет, с тех пор как Сергей ушёл, и вырастила нормального человека. Это факт.
Только вот «нормальный» – это какой? Она сегодня думала об этом.
Нормальный – это не причиняет боли намеренно? Или это больше?
Артём не причинял ей боли. Он просто жил своей жизнью. Звонил в дни рождения, приезжал на праздники, брал трубку, когда она звонила. Не грубил. Не злился. Просто был занят. Просто телефон. Просто «мам, всё нормально, пока».
Этого достаточно?
Она не знала ответа. Раньше думала, что да. Сейчас сидела и не была уверена.
Ей вспомнился один вечер. Артёму было лет девятнадцать, он учился на втором курсе и приходил домой поздно. Она тогда работала на двух работах, уставала, но всегда ждала его. Не намеренно – просто не могла уснуть, пока он не вернётся. Однажды он пришёл в час ночи, она не спала, сидела на кухне с книгой. Он зашёл, увидел её и сказал: «Мам, ну ты чего. Я же взрослый.» Она тогда засмеялась и сказала: «Я книгу читаю, не жду тебя». Хотя ждала.
Он поверил. Или сделал вид, что поверил. Взял яблоко, ушёл в свою комнату.
Она погасила свет и легла спать.
Никогда не говорила ему, что ждёт. Думала: зачем? Зачем нагружать его этим. Зачем показывать, что он я переживаю, хотя он взрослый, не контролирую – переживаю! У него своя жизнь, свои дела. Она справляется.
А теперь думала: может, поэтому он и не знает? Не потому что не хочет, а потому что она никогда не показывала. Всегда «всё нормально», всегда «не беспокойся», всегда «я справлюсь». Сорок лет она так жила, с мужем, после мужа, одна. Справляюсь. Не надо. Не беспокойся.
И он вырос с этим. Думает, что мать – человек, который всегда справляется и не нуждается ни в чём.
Потому что она так и говорила.
Галина встала, вымыла кружку, поставила сушиться. Прошла в комнату, переоделась. Легла, накрылась до подбородка. Потолок был светлый от уличных фонарей.
Она думала про мать – про то, как та живёт в своей квартире на Малышева, каждый день, каждое утро. Встаёт, нога болит, делает чай, смотрит в окно. Ждёт звонка. Не говорит «жду звонка» – просто ждёт. И когда Галина звонит, чтобы спросить, нужны ли продукты, мать отвечает «не нужны» и рассказывает ещё что-нибудь, тянет разговор, чтобы подольше. А Галина торопится, говорит «ладно, мам, я потом перезвоню» – и перезванивает через неделю, тоже по делу.
Вот как оно устроено.
И кто кому зеркало – непонятно.
Она закрыла глаза. Сон не шёл. Лежала и слушала, как за стеной у соседей работает телевизор – неразборчиво, только интонации, то смех, то музыка.
В среду она позвонит маме. Не по делу. Просто так.
Она это решила и почувствовала что-то похожее на облегчение. Маленькое, размером с точку. Но всё равно.
А потом подумала про Артёма – и никакого облегчения не почувствовала. Только неловкость. Как будто ей надо было что-то сделать давно, а она не знает с чего начать и боится, что будет неловко. Что он спросит: «Мам, что случилось?» А она скажет: «Ничего». Потому что «ничего» – это правда. Ничего не случилось. Просто она сидела сегодня за его столом и поняла, что её там не очень-то ждут. Просто ей было тихо на его лестнице. Просто мать спросила: «Чем другое?» – и она не ответила.
Это не повод звонить. Что она скажет? «Артём, я сегодня поняла, что ты обращаешься со мной так же, как я обращаюсь с бабушкой. Это тебя не тревожит?»
Он скажет: «Мам, ну ты чего».
Она скажет: «Ничего».
И будет права. Потому что именно так устроен этот семейный язык, где «ничего» на самом деле «очень много», но никто не переводит вслух.
Галина перевернулась на бок.
За окном прошла машина, мазнула светом по потолку и ушла.
Она подумала: а что, если сказать? Не в телефон. Приехать. Позвонить в дверь. Артём откроет – удивится. «Мам, что-то случилось?» И вот тут не говорить «ничего». Сказать что-нибудь другое. Что именно – она пока не знала. Но другое.
Это казалось страшным. Глупым. Он взрослый, у него жена, дети, своя жизнь. Кто она такая, чтобы врываться с разговорами о том, что ей тихо по воскресеньям?
Мать.
Она его мать. Вот кто.
Галина закрыла глаза – по-настоящему, без мыслей. И почти сразу начала засыпать, потому что устала за день, потому что было уже почти одиннадцать, потому что завтра и правда рано.
Последнее, что она подумала перед сном: надо купить маме крем для рук. Хороший. Не в следующий раз – в среду, когда позвонит. Спросить, какой нужен. Или просто купить хороший и привезти.
Не по делу. Просто так.
---
Утром она проснулась раньше будильника. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной сосед включил душ. Шесть сорок пять.
Вчерашнее не прошло за ночь. Она надеялась, что пройдёт – бывает, что ляжешь с каким-нибудь тяжёлым чувством, а утром оно рассеялось, и думаешь: ну и к чему было переживать. Сейчас не рассеялось. Лежало внутри, компактное и тихое, как камень в кармане.
Она встала, поставила чайник, пока закипал – умылась, оделась. Понедельник, на работу к восьми тридцати.
За чаем она открыла телефон. Среди уведомлений было сообщение от Артёма – пришло ночью, в половине двенадцатого.
«Мам, Соня не спала, долго укладывали. Ты хорошо доехала?»
Она смотрела на это сообщение долго. Потом ответила: «Да, хорошо. Всё нормально.»
Три слова. Как обычно.
А могла написать другое. Например: «Доехала. Кстати, я хотела бы как-нибудь приехать. Не с едой. Просто посидеть.» Пять секунд набрать, отправить. Он бы прочитал утром.
Не написала. Убрала телефон, допила чай.
Не потому что не хотела. Потому что непонятно было – зачем пугать человека непонятным сообщением в половине седьмого утра. Он решит, что что-то случилось. Будет беспокоиться. Потом окажется, что ничего, просто мама захотела «просто поговорить» – и будет неловко обоим.
Вот эта неловкость. Она всегда её боялась. Не конфликта – конфликтов с Артёмом почти не было. Именно неловкости. Когда говоришь что-то настоящее, а в ответ получаешь паузу и «ну мам». Когда обнажаешься чуть больше, чем принято, и оба не знают, куда смотреть.
Она всю жизнь этого боялась. С мужем, с матерью, с Артёмом. Говорила то, что принято. «Всё хорошо». «Не беспокойся». «Я справлюсь». И все вокруг верили.
Она оделась, взяла сумку. Выходя, посмотрела в зеркало прихожей. Пятьдесят два года, стрижка с сединой, усталое лицо понедельника.
Мать говорит, что она на неё похожа.
Раньше Галина не видела этого сходства. Сейчас, может быть, немного видела.
---
На работе было обычно. Цифры, таблицы, звонки, чай из автомата. В обеденный перерыв все собрались в переговорной, ели пиццу прямо из коробок. Говорили про чьих-то детей – у Марины из расчётного сын поступил в медицинский, все поздравляли. Потом говорили про новогодние корпоративы.
Галина тоже пришла. Взяла кусок, сидела, слушала.
Её здесь тоже не спрашивали ни о чём. Но здесь это было нормально – рабочие люди, у каждого своё.
Или то же самое?
Она сама не знала, где провести эту границу.
Вечером, в автобусе домой, она открыла контакты. Нашла имя матери.
«Нина Васильевна» – она сама забила этот контакт лет десять назад, и с тех пор так и стоит полное имя. Артём в телефоне – просто «Артём». Карина – «Карина Артём». Внуки контактов не имели, были только на фотографиях.
Галина закрыла телефон.
Среда. Позвонит маме. Просто так.
А потом подумала: может, не только маме.
Она достала телефон снова, открыла переписку с Артёмом. Написала:
«Артём, хочу приехать в пятницу вечером. Без еды. Просто так. Будете дома?»
Отправила. Убрала телефон. Вышла на своей остановке в холодный ноябрьский вечер.
Ответ пришёл, когда она уже снимала пальто.
«Будем. Приезжай.»
Два слова. Как и раньше.
Но она улыбнулась. Потому что это был просто ответ – без «что случилось?», без удивления. Приезжай.
Она прошла на кухню, поставила чайник. В среду – маме. В пятницу – к Артёму. Без еды.
Маленькое. Почти незаметное. Но она чувствовала, что что-то сдвинулось – медленно, неловко, как сдвигается что-то тяжёлое, что долго лежало на одном месте.
Не навсегда и не сразу. Просто сдвинулось.
Для начала хватит.
---
Конец Главы 1
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: