Часть 2. Ирина
Галина приходила домой в половину восьмого. Сергей слышал, как она открывает замок — сначала верхний, потом нижний, потом пауза, пока она снимает сапоги в прихожей. Он знал этот звук наизусть. Двенадцать секунд от двери до кухни, если она идёт сразу греть чайник. Пятнадцать, если заходит в ванную сполоснуть руки. ( НАЧАЛО - Часть 1 )
Сегодня было пятнадцать.
Он сидел за столом с газетой, которую уже прочитал до обеда, и думал о том, что надо бы что-нибудь сказать. Как дежурство. Есть что-нибудь интересное? Она всегда рассказывала охотно — про больных, про коллег, про то как заведующий опять устроил собрание в пятницу вечером.
Он слушал, кивал, иногда вставлял что-нибудь, и она была довольна. Это называлось разговором.
Галина вошла в кухню, сняла куртку, повесила на спинку стула. Волосы слегка примялись от шапки. Она подошла к плите, посмотрела что стоит в кастрюле, подняла крышку.
— Борщ?
— Борщ, — сказал он.
— Хорошо. — Она зажгла конфорку. — Сегодня привезли двух из травмпункта, оба в нетрезвом виде, один с переломом, второй просто так, компанию составил. Антон Николаевич орал на сестёр полчаса.
— Да, — сказал Сергей.
Она обернулась и посмотрела на него. Потом отвернулась обратно к плите.
За окном темнело. Фонарь во дворе не горел уже третью неделю, и в кухне после шести становилось как в колодце — только свет над плитой, жёлтый и тесный. Сергей смотрел на Галинину спину и думал о том, что она хорошая женщина. Он думал об этом все чаще — как будто убеждал себя или кого-то невидимого.
Хорошая. Надёжная. Не скандалит. Готовит нормально. В больнице её уважают. Что ещё нужно человеку в пятьдесят три года — спокойствие, порядок, рядом живой человек.
Именно это его и тяготило.
Не Галина — само спокойствие. Он просыпался по утрам и лежал минуту, глядя в потолок, и в этот первый момент, ещё до того как начинался день, чувствовал что-то похожее на пустоту — не боль, не тоску, просто отсутствие чего-то, что должно было быть. Как комната, в которой убрали мебель и вымыли полы. Чисто. Просторно. И совершенно незачем туда заходить.
Он говорил себе — это возраст. Говорил — это усталость. Говорил — так у всех, кто прожил вместе уже долго. Он не говорил себе того, что на самом деле думал: что это не усталость и не возраст, что это он сам, что он так устроен — загорается быстро и ярко, а потом гаснет, и никакая Галина тут ни при чём, и никакая другая женщина не будет ни при чём, потому что дело не в них.
Этого он себе не говорил.
---
На сайт «Одноклассники» его занесло случайно — племянник прислал ссылку на какую-то старую фотографию, Сергей перешёл, и вдруг обнаружил, что сидит уже двадцать минут и листает лица. Многих узнавал. Вот Колька Притула, с которым служили, — теперь лысый, с бородой, держит шиномонтаж в Краснодаре. Вот Светка из параллельного класса, у неё трое детей и она пишет посты про ЗОЖ. Вот учитель физкультуры Михаил Семёнович — постарел, но улыбка та же, с прищуром.
Он листал и не думал ни о чём особенном. И вдруг остановился.
Маленькая фотография, снятая в три четверти. Женщина стоит где-то на улице, немного щурится от солнца, чуть улыбается — не в камеру, а мимо, как будто кто-то только что сказал что-то смешное и она ещё не отсмеялась. Волосы светло-русые, коротко стрижены. Морщины у глаз.
И улыбка — та самая, которую он помнил с девятого класса, с новогоднего вечера в школьном спортзале, где они стояли у стены и разговаривали целый час, и он не мог вспомнить потом, о чём именно, потому что всё время смотрел на эту её улыбку.
Ирина Старовойтова, новенькая в девятом. Сейчас Ирина Васильева.
Он сидел перед экраном очень долго. Галина ушла спать — она всегда ложилась в десять, у неё завтра была смена. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Сергей смотрел на маленькую фотографию и думал — надо же. Столько лет.
Он написал ей.
Первый раз написал: «Ирина, привет. Это Сергей Кравцов, мы учились вместе.» Прочитал. Удалил. Написал снова: «Привет, это Серёжа Кравцов.» Удалил. Написал: «Привет. Узнала?» — и отправил, пока снова не передумал.
Она ответила через день и восемь часов. Он знал точно, потому что проверял телефон — утром, в обед, после обеда, вечером, перед сном. Когда увидел уведомление, встал со стула и прошёл зачем-то на балкон. Там было холодно, ноябрь, и он стоял в одной рубашке и читал: «Серёжа, конечно узнала. Вот неожиданность. Как ты?»
Три слова «как ты» он перечитал раз шесть.
Потом они переписывались каждый день. Сначала коротко, потом длиннее. Она рассказывала про свой город, про работу — она преподавала в школе, история и обществознание. Про детей — сын в Москве, дочь здесь же, уже замужем. Про то, что развелась восемь лет назад и не жалеет, хотя поначалу было тяжело.
Он рассказывал про себя — аккуратно, выбирал что рассказывать. Про рыбалку рассказал. Про то, что играл в ансамбле, рассказал. Про пять браков не рассказывал — по крайней мере не сразу.
Телефон стал первым, что он брал утром, ещё не вставая с постели. Это его самого удивляло. Он лежал рядом со спящей Галиной и читал вчерашние сообщения Ирины. Она писала поздно, после того как проверяла тетради, — и что-то происходило у него в груди, что-то давно забытое, как запах весны в феврале, когда ещё лежит снег, но уже что-то изменилось в воздухе.
Он понял, что надо что-то решать.
---
Галине он сказал в воскресенье вечером. Она смотрела телевизор — какой-то сериал про врачей, она любила такие, говорила что смешно, всё не так. Он сел рядом и сказал, что должен поговорить.
Она убавила звук. Посмотрела на него — спокойно, как будто уже знала. Может, и знала.
Он говорил коротко. Что встретил человека. Что давно знает этого человека, ещё со школы. Что понял — здесь, с Галиной, он не может оставаться, это было бы нечестно по отношению к ней.
Галина слушала, не перебивала. Когда он замолчал, спросила:
— Ты уверен?
— Да, — сказал он.
Она кивнула. Встала, прошла на кухню. Он слышал, как она там долго переставляла что-то на полке, гремела посудой — тихо, не со злости, просто чтобы делать что-нибудь руками. Потом всё стихло.
Он собрал сумку. Вещей у него было немного — он никогда не обростал вещами, это было что-то врождённое, какая-то лёгкость на подъём, которую он в молодости считал достоинством. Поставил сумку у двери. Постоял. Потом вышел, не заходя больше на кухню.
На улице было темно и сыро. Он шёл к автобусу и думал о том, что надо позвонить Ирине.
Она приехала под Новый год. Он снял квартиру получше — однушку на третьем этаже, с нормальным ремонтом и видом не на мусорные баки. Купил мандарины, нашёл в кладовке маленькую искусственную ёлку — прошлый жилец оставил, поставил на подоконник. Смотрел на неё и думал: нелепо. Потом подумал: пусть.
Он встречал её на вокзале. Поезд опаздывал на двадцать минут, он стоял в зале прибытия среди встречающих и смотрел на табло, и руки у него были холодные, хотя в зале было тепло.
Он сжимал их в карманах пальто и думал — вот сейчас выйдет, и что? Тридцать пять лет. Она могла стать кем угодно. Он мог её не узнать. Она могла разочароваться — в нём, в этой затее, в том, что приехала.
Потом двери открылись, пошли люди, и он увидел её сразу — в тёмно-синем пальто, с небольшим чемоданом на колёсиках, она шла и смотрела по сторонам, искала его. Он поднял руку. Она увидела, остановилась на секунду — и улыбнулась. Та самая улыбка. Чуть набок.
Они стояли и смотрели друг на друга секунду, две — и потом засмеялись оба. Просто так, потому что было немного нелепо — два человека за пятьдесят, стоят посреди вокзала и не знают что сказать.
— Узнал? — спросила она.
— Узнал, — ответил он, чувствуя, как сердце бьется быстрее обычного.
---
Вечером он достал гитару. Она сидела на диване, поджав ноги под себя, держала бокал с соком. За окном шёл снег. Он подумал секунду — и заиграл то, что пели ещё в школе, на тех же вечерах. Голос у него был всё тот же, низкий, хорошо поставленный. Он пел и краем глаза смотрел на неё.
Она знала слова. Тихо пела вместе, почти беззвучно. Он это заметил. Она заметила, что он заметил.
Они ничего не сказали об этом.
Летом поехали в Абхазию. Сняли домик у моря — старый, с деревянной верандой и ставнями которые скрипели от ветра. Хозяйка была пожилая молчаливая женщина, приносила по утрам молоко и домашний сыр, больше не беспокоила.
Был один вечер, который он потом помнил долго — дольше многих других.
Они сидели на веранде. Было темно, только слабый свет из комнаты падал через открытую дверь, и где-то внизу, у воды, качался чужой фонарь. Прибой шумел ровно и глухо. На столе стояла бутылка виноградного местного домашнего производства — дешёвого, немного кисловатого, но легкое и приятное. Она говорила что-то, он уже не помнил точно что — это было неважно. Просто было хорошо.
— Хорошо здесь. — сказала она.
— Просто хорошо.
Они помолчали. Не потому что нечего было говорить, а потому что этим было всё уже сказано, и добавлять что-нибудь было бы лишним.
Он думал — вот оно. Наконец-то. В пятьдесят три года, на деревянной веранде у чужого моря, с женщиной, которую знал с девятого класса и, которую не видел тридцать пять лет. Вот оно.
Он не думал о том, что она живёт в другом городе. Не думал о том, что ни она не переедет к нему, ни он к ней — у каждого своё, привычное, устоявшееся. Не думал о расстоянии. Он думал только — вот оно счастье. Сейчас. В эту минуту. И он хотел, чтобы так было всегда.
Три года они жили на расстоянии.
Он приезжал к ней — на несколько дней, иногда на неделю. Она приезжала к нему реже, у неё была работа, дети — дочь жила неподалёку и часто нуждалась в помощи. Он звонил каждый вечер. Писал длинные сообщения — он вообще любил писать, открывал в себе это заново. Она отвечала короче, но он научился читать её короткие ответы — чувствовал в них тепло, которое она не очень умела выражать словами.
Он уговаривал её переехать.
Один раз приехал в декабре — специально, чтобы поговорить серьёзно. Она показывала ему город. Они шли по главной улице, она рассказывала. Он слушал и смотрел на неё сбоку, как она идёт, как жестикулирует, как щурится на зимнем солнце, и думал: она переедет. Он убедит её. Он умеет убеждать.
Вечером они сидели на её кухне, она поставила чай, он взял её руки в свои и сказал — ну что, решилась?
Она улыбнулась.
— Я думаю, — сказала она.
Он принял это за «почти да». Он всегда слышал то, что хотел услышать.
Звонок был в среду, в половину третьего дня. Он увидел её имя на экране и поднял сразу — она днём звонила редко, только если что-то важное.
— Серёжа, — сказала она. Голос был другой. Не испуганный — другой. Тихий как-то, как будто она говорила из маленькой комнаты. — У Маши двойня. Раньше срока. Восемь месяцев. Они в реанимации, оба, всё должно быть хорошо, но...
Она замолчала.
— Ириша, — сказал он.
— Я остаюсь, — сказала она. — Маша одна без меня не сможет... ты знаешь. Мне нужно быть здесь.
— Да, — сказал он. — Конечно.
— Это не... — она начала и остановилась. — Я просто не могу сейчас уехать.
— Я понимаю, — сказал он.
Он понял всё раньше — ещё когда услышал этот тихий, другой голос. Понял до того, как она сказала про двойню, до того, как сказала про Машу. Понял в ту секунду, как она произнесла его имя: Серёжа, вот так, коротко, как начало объяснения.
— Я позвоню, — сказала она.
— Да, — сказал он. — Позвони.
Она позвонила через три дня — сказать что мальчики набирают вес, всё идёт хорошо. Они поговорили двадцать минут, осторожно, как разговаривают, когда оба знают что-то важное и оба делают вид что ничего нет.
Потом звонки стали реже. Потом совсем редко.
Он не звонил сам. Он не знал почему. Может боялся услышать то, что уже знал. Может потому, что в нём жила слабая надежда — пока он не слышит окончательного, оно ещё не окончательное.
Гитара стояла в углу. Он несколько раз проходил мимо, тянулся, но не брал. Это было странно — он не помнил когда последний раз не хотел играть так долго.
Однажды вечером, через несколько недель, он взял телефон и открыл их переписку. Полистал вниз, в самый конец — там были редкие сообщения последних месяцев, короткие, осторожные. Потом стал листать вверх — долго, через сотни сообщений, мимо абхазских фотографий, мимо новогодних поздравлений, мимо длинных ночных разговоров.
Добрался до самого начала.
Её первый ответ: «Серёжа, конечно узнала. Вот неожиданность. Как ты?»
Он сидел и читал эти три строчки. За окном шёл дождь. В квартире было тихо.
Потом положил телефон на стол экраном вниз и долго смотрел в окно на дождь.
---
Конец второй части.
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: