Блокпост СС располагался на пересечении дорог не доезжая до моста, ведущему в Ново-Михайловку, метров двухсот.
С одной стороны дороги до самого горизонта тянулось мрачной чернотой сожжённое поле, с другой – лес. Оттуда и выходила одна из дорог, по которой двигались две веселые повозки.
– Да тише вы! – обернулся возчик на сидящих на первой повозке ярких девок и баб, – Приехали.
В нарядных платьях, с яркими губами сидели на повозках молодые бабенки. Пальто, шубейки, ватники – а ноги в чулках и туфлях.
– Колька, доложи.
– На праздник к герам офицерам едем, – поклонился Колька охранникам.
Пожилой немец очень медленно обходил обоз.
– Самую лучшую дивчину себе выбирает, – прыснула одна из девиц, а за нею и все.
Он кивнул на сидящего посреди баб улыбчивого парня.
– Так энто с нами. Дурачок он, шутом будет ихним. Видишь, замерз он весь.
Бабы, и правда, пожалели Тихона. Увидев на дороге, поняли, что неумный, что немой, решили, что местный, что заплутал, затянули на телегу.
Переводчика тут не было, Колька переводил, как мог, показывал жестами, крутил у виска. Дескать, дурачок ...
– Обыщешь, дорогой? – предложила бойкая бабенка, – Разве не знаешь, где бабы самое дорогое носят?
Все смеялись, немец брезгливо поморщился и махнул рукой. Повозки проехали в село.
Приехали они к каменному одноэтажному большому дому с восемью окнами. Над деревянным крыльцом, пристроенном к боку, развивался белый флаг с крестом.
Дом этот, с добротной кухней, большой русской печкой, где суетились по заданию немцев местные бабы, находился неподалеку от штаба. Полдня сегодня накрывали они стол для офицеров, и все им мало...
В этот дом, можно сказать в самое логово, вместе с женщинами для развлечений, и попал Тихон. Тоже зашел, сел в укромном углу. Народу тут было много, суетились кухарки, располагали приехавших.
Говорили о происходящем в штабе. Там у немцев всё только-только начиналось. Баб туда пока не звали, а раскрасневшиеся кухарки, похоже, очень волновались. Что-то не задавалось у них с поросятами, они спешили.
Здоровенный рыжий немец-пехотинец в облинялом, заляпанном мундире с медалью "За зимовку в России", то стоял под навесом в тени двора, то заходил в дом, торопил их.
Он ждал, когда вынесут ему очередную закуску для офицерского стола. Ждал и злился. Все его сослуживцы тоже получили выходной, накатили шнапсу, сидели в соседнем доме за столом. А ему вот пришлось сегодня дежурить здесь.
Нет, не в карауле. Так было б не обидно. А именно на побегушках – носить с кухни готовые блюда. Он уже "исплакался" караульным, жаловался на жизнь и ворчал. Те подтрунивали над ним.
И тут из разговоров Тихон вдруг понял, где находится. Вспомнил склонившегося над картой командира и его мечты – уничтожить именно этот немецкий штаб. У него даже улыбка пропала с лица в этот момент, и вспотели ладони.
Довольно незаметно он исчез из дома, вышел через дощатые сени во двор. А дальше перелез через низенький забор, вьющейся меж кустов стежкой спустился к реке. Он умело ходил огородами.
Травяное прибрежье кутал тёплый вечерний туман. Из тумана доносился плеск воды, стук вёсел. Он прислушался. Каким-то звериным чутьем понял, что человек тут один. Он крался, как кошка, пока не увидел лодку, а в ней рыбака. На рукаве его – белая повязка.
Полицай причаливал к берегу. Тяжелая дубина надолго оглушила его.
На этой же лодке, прячась под нависшие ивы, Тихон и вернулся. Теперь он был в сапогах, тащил с собой тяжелый мешок. К дому вернулся также – тихо, огородами.
Там мало что изменилось: кухарки суетились, нарядные женщины хихикали. Их ещё не звали в штаб, вот-вот позовут.
Рыжий немец тащил тяжелую корзину, проклиная день сегодняшний, когда вдруг в темноте увидел перед собой парня с топором. Первая мысль – зачем топор? Ведь эти злосчастные поросята, из-за которых на него уже наорали в штабе – последнее блюдо.
Но это была его последняя мысль. Тихон оттянул немца за дом. Спокойно и обстоятельно приготовил свое "угощение" .
А возле штаба с улыбкой разрешил охране заглянуть в корзину – там красовались румяные поросята.
Что говорили ему немцы, он не понял. Топор висел на поясе, но он не пригодился.
– Во ист Том? Ер ист мюде... , – смеялся первый караульный.
– Эр ист думкопф, ласс геен.
Они решили, что Том устал и переложил свои обязанности на русского больного парня.
Тихон – означает удачливый. Елисеевна была права.
***
Как же обер-лейтенант Гессен не любил праздники! Его подчинённые вообще не видели, чтобы он улыбался.
Но сегодня он вынужден был сидеть за столом. Праздник был двойной – День рождения его соратника Шредера и разгром отряда партизан. А еще шли успешные бои на улицах Сталинграда, вот-вот возьмут.
Гессен устал. Предстоящая отправка людей его напрягала, он уже не спал ночами. Это ж надо было так опростоволоситься, что именно в его районе закрутилась эта история с партизанами!
И он решил сегодня расслабиться. Всем предстоит большая работа, можно и отдохнуть.
В штабе собрались сначала на совещание, накрывался стол. Тут был и русский немец Шмидт, который помогал немцам с переводом, занимался дознаниями, и отряд Шредера.
Сейчас Шредер говорил о допросе местной партизанки, рассуждал о ложном героизме русских.
Гессен явно не был расположен его слушать. Он вообще не хотел думать о тех, кто заперт в церкви, как о людях. Сейчас настроение было благостным. Он жестом велел зачитать доклады по командам. В течение получаса слушал, нахмурив брови.
Гессен считал разговоры с русскими делом пустым. Если уж эсэсовцы не смогли тут добиться успеха, потеряли собак, то что они добьются. Всего скорей, партизаны хорошо маскируются, иначе они б узнали хоть что-нибудь.
Но для отчётов и эти доклады пойдут, поэтому делал вид, что слушает внимательно.
Потом все перешли к столу, который уже был накрыт в коридоре на первом этаже. Длинный стол по русской традиции был накрыт празднично. Гессен любил русскую кухню. И квашеную капусту, и запеченую речную рыбу, и квас.
– Поросят запеченых сейчас принесут, там сгорело у них, – оправдывался неряшливый рыжий пехотинец.
Он очень переживал, что с поросятами опоздали, чуть не плакал, просил прощения. Чувствовалось, что его уже наказали. Но Гессен сегодня был вообще не склонен к строгости, тем более из-за такой глупости.
– Пусть не спешат. Охрану только предупредите, чтоб поросят пропустили без задержек, – Гессену даже показалось, что он шутит.
– Боитесь, что угощение до нас не дойдет? – Шмидт снял пенсне, протер стекла.
– Я мало уже чего боюсь в этой жизни, гер Шмидт, – ответил лейтенант уже серьезно.
Шмидт взглянул на него. Глаза обер-лейтенанта оставались холодными и неподвижными, как у кобры. Странный человек – день такой хороший, а он даже не улыбнется.
А за столом поднимались тосты за именинника Шредера, за победу Германии, за Сталинград и за обер-лейтенанта Гессена.
Туда-сюда сновали русские бабы, поднося и унося посуду. Кто-то уже играл на губной гармошке.
И вдруг стало Гессену удивительно хорошо и спокойно. Видно, немецкий шнапс с русским квасом вполне сошлись.
Много было разговоров, и Гессена уже не раздражал Шредер. Кто-то включил музыку, уже собирались звать женщин.
Вот только это русское чудо опаздывало – поросята.
– Sie brachten ein Ferkel. Es lebe das Ferkel, ( принесли поросят), – услышал лейтенант.
Он огляделся. Увидел сутуловатого молодого парня с большой корзиной в руках. Содержимое прикрыто белой тканью.
К нему уже подходили подвыпившие немцы и полицаи, заглядывали в корзину, восхищались. А парень им улыбался.
– Geh und zeig es dem Leutnant ( иди покажи лейтенанту), – толкали его в спину к ним, чтоб заценили, увидели собственными глазами русское запеченое блюдо – румяных поросят из печи.
Русский парень с радостным лицом подошёл к ним со Шредером, держа корзину перед собой двумя руками. Тут же ему подвинули табурет, он с улыбкой поставил корзину перед главными немцами.
А сам уставился на китель Гессена. Видимо, нравились ему блестящие пуговицы на нем.
Гессену весь этот спектакль не очень нравился. Ну, принесли и принесли этих поросят, зачем их совать ему под нос?
Но повеселевшие от шнапса его подчинённые, перебивая друг друга, шутили, предлагали одного поросёнка отправить фрау Гессен, предвкушали трапезу, хоть были уж вполне сыты.
Гессен неохотно заглянул под тряпицу: на железном противне лежали два румяных поросёнка. Он посмотрел на маленькие нахмуренные их глаза.
И вдруг ему стало откровенно плохо. Лицо его побледнело, а в глазах мелькнуло что-то похожее на смущение и растерянность. Он никогда не был особо впечатлительным, о сейчас какое-то предчувствие беды окатило с головы до ног. Он мигом вспотел, перевел глаза на парня, стоящего перед ним.
– Ооо! Какие милые свинки! – восторгался Шредер, – Что с Вами? – увидел напряженное лицо Гессена, – О, Вы такой чувствительный!
– Кто он? – показывал Гессен на русского.
А русский молча, спокойно и очень старательно доставал самодельную решетку из берёзовых прутьев, на которой лежали поросята. Рядом полицай уже раздвигал посуду, готовил ему место.
– Кто он? – спросил Шредер у полицая.
– Эй, а ты кто? – дернул за рукав полицай парня.
– Ыы..., – промычал тот.
Водрузив решетку на стол, Тихон быстро отодвинул лежащее внизу полотенце, достал короткий шнурок, блестящую зажигалку и чиркнул ею над тротилом, заполнявшим большую корзину. Короткий шнур горел пару секунд.
Тихон отвёл взгляд от блестящих пуговиц, посмотрел в высокое окно. Там открывалась безграничная даль неба. А за лесом – его любимая Аннушка.
К ней и устремлялся он всем своим существом. Там, по краям багряных вечерних облаков, сияли, как грива славного коня, белые кромки света от заходящего солнца. И казалось ему, что свет этот идёт от нее.
Отчего-то именно сейчас, в последние свои секунды жизни, он понял, что такое есть смерть. Это для кого как. Эти блестящие пуговицы и все, что под ними разлетится в клочья, умрет, освобождая путь к жизни людям чистым и добрым.
Но он ... Он полетит сейчас на эти облака, будет там скакать по небу на белом лихом коне, и будет оттуда наблюдать за своей Аннушкой – нежной, как шелк, легкой, как лебединый пух, светлой, красивой, как лик иконы, как его, так и не спетая, песня.
Он будет рядом всегда, где бы она ни была.
В глазах Шредера застыл ужас, он вспомнил: " ...Немой идиот. Знаете, сколько ваших положил ..."
Но сказать никто уж ничего не успел. Только миг удивлённо офицеры рейха смотрели в глаза улыбающегося русского, уже осознавая, что это конец.
***
***
Страшный взрыв оглушил округу. Немцы всполошились, рванули к горевшему штабу, началась сумятица.
Слышались немецкие команды. "Вайтер, вайтер. Цу хэльфе!"
Вскоре церковь, наполненную несчастными людьми, кто-то отворил, народ ломанулся в ворота, побежал по избам.
Лизавета тоже побежала, как могла, вместе со всеми. Отсветы пламени от горящего неподалеку здания пугали. Темно-багровое зарево широко осветило темную округу. По всему селу бежали люди.
– Уходите, товарищи! Уходить надо! – уже не могла кричать, но повторяла и повторяла она.
А потом, как в затуманенности, услышала в толпе – "... клуб ... кто-то взорвал немецкий штаб...".
Кто?
Она оцепенело остановилась, посмотрела на полыхающее пожарище. Озаренная близким пожаром, она не могла двинуться с места. Она хорошо знала, что партизан поблизости нет.
Ее толкали, обгоняли, а она всё стояла.
"Тихоня? Тихонюшка! Больше некому ..."
Лизавета упала на колени, задрала голову вверх, и, проглотя спазмы, охватившие горло, горько и громко завыла.
– Неет! Тии - хоо - ня! Не-е-ет!
***
Послесловие
Зимой 43-го эту округу освободили наши войска. Деревня Анны и Тихона чудом уцелела. А вот Лизавета с матерью обосновались в Ново-Михайловском, их дома сгорели. И вскоре Лиза возглавила там колхоз.
Их еще ждали проверки, недоверие, трудности восстановления хозяйства, суровое время. Но они выжили в этой страшной войне ...
Лишь в 47-м в деревню вернулась Клавдия, мать Тиши. Худая, согнувшаяся, почерневшая от дальнего пути.
Погиб муж Матвей, погиб сын Тишка. Пропала сестра Люба, заразилась в госпитале и умерла от тифа Полина, Любина дочь, погиб Иван. Дочь Надя попала под бомбежку, когда эвакуировались с семьей.
А изба цела. Затрухлявилась, разворована, но цела. Клавдия села за стол и заплакала. А изба скрипела в тон ее всхлипам.
Клава умывалась слезами и вспоминала прошлое. Казалось: вот, откроется дверь и забегут дети, дочка и сын, а за ними, стряхивая грязь с сапог зайдет Матвей.
И свекровь затянет свою песню:
Ой, то не вечер. то не вечер,
Мне малым-мало спалось,
Мне малым-мало спалось,
Ох, да во сне привиделось...
Но нет никого больше. Нет той уж жизни, нету живших тут. Никого, кроме неё, такой обессилевшей и больной.
И вдруг услышала она торопливые шаги в сенях. Дверь распахнулась, и влетела в дом ... Аннушка, бросилась на шею.
– Теть Клав! Теть Клав, мне как сказали... а я и не поверила...
Клава не сразу признала ее. Столько лет прошло.
– Аннушка... Милая моя!
– Господи, теть Клав. Ведь только ты у нас и осталась. Как же рада я! Худая какая! Господи! – держала она ее за руки, сжимала их.
И тут на пороге показалась длинноногая девочка лет восьми.
А за руку она держала... держала ...
Клава ничего не могла понять. Переводила глаза с ребенка на Анну.
А та улыбнулась, молча взяла мальчика за плечи, подвела к Клаве.
– Во-от. Это бабушка твоя. Бабушка Клава.
А Клава оцепенела. Смотрела на мальчонку: перед ней стоял ... маленький Тишка. Копия – ее маленький Тишка.
Она шмыгнула носом, взяла мальчика за руку.
– Как звать-то тебя, малец?
– Тишкой! Тихон Тихоныч я, – бойко ответил тот.
Клавдия подняла на Аню глаза, та кивнула. Клава смотрела на мальчика во все глаза.
А на глаза Анны в этот момент навернулась пелена слез.
– К нам пойдемте, теть Клав, – хлюпнула носом, – К нам пока пошли. Помоги, Маш, – а в горле ком.
Вышла она на крыльцо, чтоб не расплакаться при детях.
Она любила его и теперь. Своего ангела-спасителя, своего любимого наивного, светлого и доброго Тишку. И он ее любил так, как никто любить уж больше не сумеет.
Стряхнула Анна слезы, посмотрела на небо.
А там – белогривые кони-облака со всадником.
С ее вечным немым всадником ...
***
🙏🙏🙏
От души благодарю всех читателей за чувства, за добрые сердца, за комментарии и лайки, за помощь автору донатами!
Мира нашим семьям, дорогие мои!
... Если повесть пришлась по душе, делитесь ссылкой на ее начало: