Обер-лейтенант Гессен не любил холод. И вот опять придется зимовать в этих диких краях. Да и покой его завершился. Теперь вокруг штаба грудились мотоциклы, машины и сельские подводы, пахло навозом, вечная толпа разномастно-одетых людей, а в коридоре – шаги и суета.
Дело в том, что здесь же расположили отряд карателей Шредера. В Ново-Михайловском храме неподалеку держали они пленных.
Поначалу люди эти и могли б сойти за партизан, но недавно Гессен увидел колонну гонимых в церковь людей: женшины, старики, подростки. Некоторые женщины – с малыми детьми. По бокам на лошадях – конвоиры, один из них подстегивал отстававших длинным пастушьим кнутом.
– С нами фюрер! – всегда при встрече стучал каблуками Шредер, а Гессен зябко поеживался, кивал и мечтал о такой уверенности в победе рейха, какая была у офицера СС.
Гессену снились страшные сны, он писал письма, полные тоски своей фрау.
– Вам нужно чаще думать о наших победах, праздновать их, – как-то сказал ему Шредер, – Мы отпразднуем мой День рождения и взятие Сталинграда!
За день до празднования его Дня рождения отряд Шредера убыл. Разведка донесла – поблизости партизаны.
Вернулись к вечеру, огорченные потерями, но с победой – партизаны частично уничтожены, взяты в плен. Правда, часть – ушла в леса.
Операция по уничтожению партизан была закончена. Каратели хоронили своих погибших во славу фюрера героев третьего рейха. Под берёзовые наспех сколоченные кресты легли и полицаи.
Шредер после похорон, уже ближе к ночи торопливо взбежал по скрипучим ступеням на второй этаж штаба, зашёл в кабинет Гессена.
Он вытер руки спиртом, откупорил свой любимый термос и налил пахучего кофе. Сел, сделал глоток, закрыв глаза.
Гессен сказал слова соболезнования.
Шредер сморщился.
– Русская баба! Баба! Баба положила лучших моих бойцов. Билась, как тигрица.
– Женщина? Ее убили?
– Нет. Я не дал. Успеем расстрелять. Я завтра допрошу ее. В церковь отправили.
– Думаю, наш праздник завтра отменяется? – спросил Гессен с надеждой. Он не любил праздники.
– Нет, ну что Вы! Мы помянем вначале погибших! А потом будет праздник. Хочу, чтоб люди получили хоть какое-то удовольствие, черт возьми! И еще нам готовят угощения, гер лейтенант. Да-а... Мы должны привыкать к русской пище. Скоро это будут наши земли.
***
Анну в тот вечер мучало злое предчувствие. Она косилась на иконы Елисеевны и потихоньку молилась.
Старалась не показывать виду, но было ей совсем нехорошо. Так нехорошо, что, не глядя на дождь, ушла она из избы.
Редкие листья ольхи, ещё не сорванные ветрами, падали, устилая и без того устланную лесную дорогу. Пахло болотом, крапивой и горькой хвоей елей. Она прижалась к стволу дерева и закрыла глаза.
Совсем недавно плакала она по Ивану, а теперь плакала по Тишке. Но только другие это были слезы. Иван – сильный, умный, любимый ее муж совсем не был наивным глупцом. Он шел защищать родину, своих... Она гордилась им, она даже могла предположить его думы перед боем, его последние мысли.
А Тишка...
Ее слезы были слезами жалости. Как жалела она кутят в детстве, умерших неожиданно от неизвестной болезни, как жалеет мать заблудшее дитя.
– За что ему это? За что, Господи! Он ведь не такой, как все. Он светлый... Он душою белый, так зачем... Он ведь не понимает. Он живет так, словно он бессмертен. А значит, значит готов на многое ...
Но взяла себя в руки, вернулась в избушку. Машенька сидела возле печеи и напевала песню Тишки.
И так опять закололо в груди!
***
Над Ново-Михайловкой грустно светила щербатая луна. Блик ее был мрачен и тускл, но и при нем на опрокинутой чаше церковного купола различались лики святых.
Катил на колеснице по небесам бородатый громовержец. Кому-то грозил пальцем апостол Пётр. Держала ребёнка на руках Божья матерь. Заседал на вечере Иисус Христос.
Церковь была наполнена людьми.
– Да сниспошли нам избавление! Деткам нашим сниспошли! – билась уже несколько часов на коленях старушка. Колени ее одеревенели, спину ломило, но она считала, что это ее обет. Торопилась уговорить Бога спасти детей.
Лизавета, перевязанная добрыми селянками, лежала у стены. Ей жаль было, что не убили ее там, в лесу.
Что ее ждет? Отомстят немцы жестоко, а муки терпеть не хотелось. Уж лучше б там ... Вот только мамку очень жалко...
Усталость и ранение сморили. Она уснула, и приснился ей тот громовержец, что изображен на куполе. Только лицо – вроде как Тихони.
Ее растолкали, уж когда совсем рассвело. Долговязый охранник стоял в раскрытых вратах церкви.
– Живо, живо! Не мешкай...
Двое вооруженных полицаев связали ей руки и потянули к выходу. Вслед ей молились бабоньки.
Но далеко не повели, внизу под лестницей ждал ее солидный немец с переводчиком, сверкающим стеклами очков. Оба изучающе смотрели на нее.
Полицаи щелкнули каблуками и исчезли. Офицер охватил жестким взглядом ее с головы до ног, улыбнулся и произнес фразу.
– Гер офицер говорит, что видимо, правду говорят, что тут у вас работает партизанская дивизия, в которую согнали беззубых старух и глухих стариков.
Лиза молчала.
– Так правда или нет? – переводил очкастый.
– Правда! – кивнула Лизавета, – Переведи ему, что там и дети малые воюют. И воевать будут, пока вы тут.
Офицер улыбнулся. Сегодня отмечал он День рождения, и настроение у него было благостным. Его развлекал этот разговор с обреченной на смерть партизанкой. Уже по первому взгляду на нее он понял, что сведения из таких выбиваются трудно. Сегодня он не настроен был мараться.
– И вы считаете, что такими вот силами вам удастся сломить великий рейх? Неужели вы не понимаете свою глупость? Не осознаете свою вину за убийства тех, кто пришел вас освободить?
Лизавета смотрела за окно. Чего тут отвечать? Да и вообще, зачем она здесь? Тело ее болело, хотелось пить.
– А воды дадите? – спросила она вместо ответа.
И ей протянули фляжку с водой. Она жадно выпила, утерла рот грязной рукой, и сказала:
– Я убивать научилась. Виновата. И других учила. Каюсь, тоже виновата. Вы говорите – беззубые бабы и глухие старики? – кивнула, – Есть и такие. А еще у нас был немой слабоумный парень. И он вас убивал. Он не злой совсем, он как ангел, – Лиза даже сейчас улыбнулась, вспоминая, Тихоню, – Знаете, этакий убивающий ангел. И убивать начал, потому что вы принесли сюда смерть.
Очкастый переводил старательно.
– Идиот? – спросил офицер, и Лиза поняла вопрос без переводчика.
– Ага. Немой идиот. Знаете, сколько ваших положил? Ооо... Не сосчитаешь.
Немец покачал головой, усмехнулся, не верил. Все они тут идиоты. Против них воюют умы высшей расы, Шредер, без сомнения, причислял к ним и себя, а она про каких-то немых ...
Он еще несколько минут нес пургу. О рейхе, о великой доблестной победе и об освобождении. Она не слушала, голова ее кружилась. Он говорил, пока Лиза не потеряла сознание.
Ее под руки оттащили в церковь.
***
Тихон шел не торопясь, сберегая силы, осторожничая на каждом шагу.
С опушки леса открывался вид на реку, а за нею на Ново-Михайловку. Но Тихон даже не предполагал, куда он пришел. Зашли они очень далеко, и Тихон теперь уж не мог понять, в какой стороне его родная деревня, его избушка, его Анна.
Он во все глаза смотрел на большое село. Именно оттуда, из серого пространства, слышал Тихон словно бы на исходном дыхании испускаемый вой. Он ширился, нарастал, заполнял собою отдаленную землю, скрытое небо.
Он чувствовал, четко осознавал, что на месте. Одно он держал в голове: его повозка полна взрывчатки и оружия, а дед Прохор велел отомстить. Осталось найти способ.
Вспомнил Тихон, что не трогают его немцы полураздетого и невооруженного. Прекрасно понимал – почему. Он же дурачок. Вот дурачком и будет...
Он распряг мерина, привязал его. Сейчас был он спокоен, даже мурлыкал "Ой, то не вечер.."
Покопался в мешках и нашел крашенные латаные чьи-то штаны. Их и надел. Выпустил давно нестираную рубаху. Потом тщательно запрятал телегу с оружием.
Если б видел его сейчас кто со стороны, то ни в жизнь бы не поверил, что перед ним умственно-отсталый: действовал Тихон спокойно, обдуманно и слаженно.
Босой он вышел на дорогу, ведущую к мосту...
***