А за ее спиной – маленькая дочка и старушка.
Анна готова была принять бой ...
И тут что-то случилось – там на проталине возле ручья. Она всматривалась, затаив дыхание. Собаки будто бы сбились с пути, заметались, и вдруг рванули в сторону. Анна нахмурилась, опустила ружье.
Они ее потеряли? Испугались? Или...заяц...
И тут она увидела его.
Прижимая острые уши, поджав хвост в кустах мелькнул матёрый волк...
Собаки залаяли неистово, рванули за ним. И вот он опять показался на холме, кружился на месте, оглядывался на своих преследователей. И хвост уже не поджат.
По заснеженному местами молодому осиннику легким бегом волк спешил к болотистой реке.
Потом волк исчез из виду. Одну за другой она то видела, то теряла из виду собак, но слышала их удаляющийся зловещий лай.
Уводит?
Это было настолько невероятно, что Анна еще какое-то время стояла с ружьем у плеча, не верила своим глазам.
Уводит... Волк увлекал собак за собой. Он защищал их.
Наконец, Анна пришла в себя, помчалась к избе, все еще оглядываясь, ожидая, что собаки вернутся, не веря в спасение.
Да и раз собаки тут, значит будут вскоре и немцы. Она влетела в хату, схватила дочь, на ходу одевая, крикнула Елисеевне.
– Облава! Уходим!
Они помчались в глубь густого ельника, дальше. Елисеевна хромала, но поспевала следом.
Анна остановилась, прислушалась. Собак слышно не стало. В один момент вдруг перестали они их слышать.
– Так чего там было-то? Собаки б уж догнали, – еле дыша спрашивала Елисеевна, – Потеряли нас? Ох, собаки-то найдут...почуют... Не уйдем.
А Анна и сама не была ни в чем уверена. Неужели она не ошиблась? Неужели волк спас их?
Ушли они довольно далеко. Нашли место в заросшем распадке и устроились там. Здесь тянуло глиной и затхлой водой, но место было укромным. Надо было выждать, понять, вышли ли ли на них немцы? И если немцы там, надо было как-то перехватить Лизу и Тихона.
Маленькая Маня, как будто все понимая, тревожно смотрела на мать, показывала пальчиком на лес и изображала рык. Да, там именно так – там страшно.
Анна сквозь черные ветви смотрела на небо, на солнце, еще с утра так радующее, и думала о волке. Трудно поверить в такое спасение.
***
А волк тем временем вел собак всё дальше, в глубь леса. Это был его лес. Он поднимался на холмы, скакал от ствола к стволу бесстрашно, немного тяжело, но ловко. Все ближе подпуская собак к себе.
Тут, действительно, когда-то было его логово, тут жила его волчица с волчатами. Он охранял их, носил пищу, оберегал. А теперь он был стар и одинок.
Опасность он почуял еще задолго до того, как почуяла ее Анна. Он видел девушку издалека, чувствовал ее страх. А значит уже не испытывал пустое холодное одиночество. Он был не один. Он был защитником.
И теперь он принимал свой последний бой.
Уведя собак далеко, он в два скачка хитростью настиг первого пса. Встретился с оскаленной его мордой, успел почуять душный запах. Но тут же его челюсти с клацаньем ударили по шее пса, по хребту.
Другой набросился сзади, причинил жгучую боль, и отлетел от удара, вырвав у него клок шерсти с кровью. Они боролись, волк рвал и рвал собаку в клочья, а она визжала от бессильной ярости. Но тут набросился на него крупный молодой третий пес.
Волк устал, истекал кровью. Он был стар для такой дикой схватки со здоровыми откормленными злыми собаками. Но не сдался, боролся до конца. Он рад был этой борьбе, хоть и понимал уже, что проиграл.
Сейчас он умирал, как волк, умирал – защищая.
Лишь когда стемнело вернулась Анна в избушку. Она прошлась вокруг и направилась за старой Елисеевной и дочкой, оставшихся неподалеку.
Немцы не нашли их жилище. Третий пес вернулся к ним обессиленный, чуть живой, двух других они искать не стали.
А без собак в лесу отыскать партизан практически невозможно. Карательный отряд вернулся ни с чем, потеряв трех обученных псов.
***
***
– Здорово, Дусь. Пустишь?
Дуся Агафонова, напряжённо заломив брови, шагнула назад, запуская старика Прохора в дом и на ходу собирая темно-золотистые волосы в узел.
– Болеешь, вроде? – спросила.
– Так как тут не болеть? Но не тиф у меня, нет. Старость.
Прохор тяжело приземлился на скамью. По деревенской традиции Дуся ставила самовар, хоть чувствовал Прохор – гостю не рада.
Да и понятно, время такое – не знаешь чего от гостей и ждать.
– Слыхала ль про Нефедовку-то? Сожгли...
– Слыхала, давно уж...
– Да-а. Все думаю: а люди-то как?
Дуся молчала, ходила от стола к печке. Неразговорчивая она. Или уж поняла, зачем пожаловал.
– Ну, так им это не останется. Вон уж – бесятся.
Как перейти к сути разговора, коль она молчит?
Прохор понимал, что тетка Дуся совсем не глупая. Понимает, что поговорить пришел он о партизанах, о внуке Борьке, но откровенничать не станет, напряжена, поэтому начал издали.
– А куда людям деваться-то: домов и хозяйства лишили, родных поубивали, отобрали всё. А то и пожгли. Чего хотели они после такого? Вот и ушел народ в лес, вот и мстит.
Он говорил тыщу раз говоренное, надеясь на беседу, но Дуся молчала. И ясно было почему – боялась за себя, за внука.
– Чаю али ли чего покрепше? – спросила она.
– Да что ты, Дуся. Труха уж сыпется, еле доковылял и на тверёзу голову. Токма на печи и сидеть, тараканов гонять осталося.
– И чё не сидится? – спросила не грубо.
– Так ить ...война. Мерещиться все чего-ть. Сны разные снятся.
Он достал две банки немецких консервов, положил на стол.
– Разжился на досуге, тебе вот.
– И чего тебе снится-то? Не ровен час –девки? – покосилась она на консервы.
– Да что ты, мне уж о душе пора думать, а ты... Не-ет. Приснилось вот намедни, будто пришли ко мне в поле баба и мужик. Баба-то незнакомая, а мужик на Тишку нашего похож, на дурачка. Да только забурелый такой, осанистый. Мальчишкой был, а обвернулся мужиком. Автомат, кобура кожана...
Дуся слушала внимательно. Видел Прохор, чай отхлебывает, а сама вся в слух превратилась. И он не спешил, тянул время.
– Так ить он с Анной вместе ушел. Может Анна и снилась?
– Нее... Постарше баба, побойчее. Как будто б из начальства она прежнего. Боевая такая, грамотная.
Прохор продолжал рассказывать вроде как сон. Вставлял слова нужные: "виделось", "как в тумане", "не то сказали, не то - нет"...
На самом деле уж и Дуся догадалась, что говорит он о яви.
Прохор на днях наладил косу. Сил не было, да и скотины нет, но косить хотелось. Как будто в косьбе этой – жизнь.
Встал спозаранку по росе, прошел лесом, вышел на луг чуть рассвело. До деревни – рукой подать. Наметил место, расставил пошире ноги, легко взмахнул косой и сразу упругим луком ровно положил на землю хрустнувшие сочные июньские травы.
Как прежде, как тогда, когда жива была жена, а он был молод и силен.
Хороводили позади его елочки, сбоку раскинулся березняк.
И тут услышал дед сзади звуки. Оглянулся и испугался.
Тишку он узнал не сразу. Да и как узнать в матёром партизане с автоматом на перевес, в сильном худощавом мужике, перехваченном кобурой, в свитере и высоких немецких трофейных сапогах, беспомощного мальчишку Тишку, бегающего в тряпичных тапках.
И лишь присмотревшись, заметив улыбку на открытом добром лице, наконец, узнал парня.
Пошатнулся.
– Ти-ишка! Ти-ишка!
Тихон шагнул к деду, сгреб его в охапку, и, как маленький, уткнулся ему в шею и замер.
А Прохор смотрел на бабу в ватных штанах и плаще-накидке. Взгляд уверенный, твердый, чуть оттаявший от вида их объятий. Огляделся– вроде, больше никого и не было рядом.
– Здравствуйте, – кивнула она, – Вот, Тихон к вам привел. Увидели мы Вас. Хорошо, что в деревню идти не пришлось, – сказала она устало.
Начал Прохор звать их в дом, но они не пошли. Присели все втроем на ее плащ, поговорили прямо тут, в лесочке.
Рассказала Лиза об Анне, о том, что живая, о срубе в лесу, о себе и своих деревенских горестных делах.
Она говорила устало и откровенно – доверяла. Только Тихон всё улыбался, глядя на Прохора. Скучал он по своим.
– Не ваших ли рук Ковалевка-то? – интересовался Прохор, хоть и понимал, что время нынче тайное.
– Наше, – кивнула Лизавета, была она откровенна, устали уж бояться, – Повезло нам там. Оружия у полицаев мало было. Даже без автомата они оказались. Такой обоз и ... Они поехали не напрямую через Чернецы, тиф там, а в обход через Лыковку, а там – мы.
– Тиф-то чего? Бушует?
– Говорят... , – протянула Лизавета, глаза ее слипались, – Так ить голодают люди, а до картошки еще дожить надо. А мы, Прохор, с просьбою. Сами искали, но вот никак. А нам бы с партизанами связь наладить надобно. Оружия у нас в достатке, запасы, махорка, взрывчатка есть. Вы, если узнаете че, уж найдите способ. А мы ещё придем, долго себя ждать не заставим.
Отдали они ему рюкзак с консервами и растворились в лесной чаще, как и не бывали. А он уж и косить не мог, до того ошеломлен был этой встречей.
И вот теперь пришел к Дусе Агафоновой, рассказывал ей "сон".
Похоже, что все было зря. Дуся пожимала плечами, вздыхала, поправляла платок на плечах и посматривала в окно. Ни словом, ни намеком о том, что что-то знает, не обмолвилась.
Пора было и честь знать.
Прохор попрощался, поклонился и направился во двор. Уж у калитки вдруг остановила его Дуся:
– Може тебе и Аннушка приснится, так передай во сне ей весть лихую: Ванятка ее погиб, похоронка была. И не сон это, правда чистая. Вместе с Колей Зипуновым полегли. А ко мне загляни ко субботе. Можа и мне чё приснится, – она закрыла перед ним калитку.
Прохор натянул кепку и захромал к своей избе.
На душе – радость. Вот и он не зря землю топчет. И он пригодился.
***
Прохор и Дуся Агафонова дело свое сделали. Уже в конце июня Лиза и Тихон имели связь с партизанским отрядом, передали часть оружия, планировали некоторые операции вместе.
Но не все получалось, как задумано. В июне Тихона ранило в ногу. Принесла его Лизавета чуть ли не на себе. Пришлось ему остаться в избушке на довольно долгое время.
Теперь он весь растворился в Анне. Не унимался, помогал в хозяйстве, преданно и нежно смотрел ей в глаза.
Анна отплакала весть об Иване, отвыла свое, царапая руки и лицо о толстую березу поодаль. Надо было жить дальше ради дочки, ради самой жизни, ради молодости. А еще – назло всему происходящему.
А лето разбушевалось синими, нежными, как сама заря, колокольцами на лужайках, бурной земляникой. Они нуждались, но совсем не голодали, даже посадили картошку и овощи.
– Тиш, а помнишь я тебе про платье голубое говорила, вот бы его сейчас сюда.
И через несколько дней хромой еще совсем, кривясь от боли, принес он ей несколько одежек из ее дома. Того платья среди них не оказалось, обшарили уж, поди, дом.
Анна ругалась – рана его разошлась, кровила. Она прижигала, мазала его ногу, ворчала, а он улыбался и смотрел на нее ласково.
Как-то однажды, когда нога позатянулась, увязался с ней за земляникой. Сели отдохнуть на опушке.
Солнце уже пригрело, просушило землю. Тихон смотрел на Анну, на нежную округлость ее щеки, покрытую хорошо видимым на солнце пушком. Хотелось дотронуться, но этого он боялся очень. Знал, от этого прикосновения случается с ним что-то нехорошее, то, что не нравится в нем Ане.
Она обернулась, посмотрела на него пристально, вздохнула и закрыла глаза. Упругие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь ветки рисовали на лице и груди ее замысловатые узоры.
Над ними в ветвях старой березы пела иволга. И вот так, с закрытыми глазами, она спросила.
– Тишка, а знаешь о чем иволга поет?
Ошеломлённый каким-то предчувствием и новыми ощущениями Тихон даже не кивнул.
И тут она открыла глаза, запустила пальцы в свалявшиеся отросшие темные его волосы и наклонила его голову к своей груди. А потом вдруг начала его целовать: волосы, щеки, губы...
Он вырвал голову из ее ладоней, посмотрел удивленно, растерянно. Но она опять тянулась к нему, взяла за рубаху, приблизила его лицо к своему.
– А я знаю, Тиш. О жизни она поет. О нас с тобой. Она велит нам любить, Тишка. Велит любить, – шептала и целовала его опять.
С этого момента для Тихона исчезло всё. Осталась лишь его Анна, пряный дурман трав и блеск высокого ясного неба. Ему хотелось преобразиться в дух, впитать все утерянное, исчезнуть в ее нежных трепетных объятиях.
Среди войны, дремучего леса рождалось для Тихона неизведанное и властное, то, что прежде пугало и звало, то, от чего хотелось петь и кричать. Так хотелось!
Кружилось небо, качалась земля, он был нежен и бережен.
Он жил сейчас ради нее – ради своей любимой Анны.
Потом он привлек ее обеими руками к себе и замер.
Стало тихо-тихо, и только ствол березы скрипел над ними.
Они оба были счастливы сейчас.
Они оба понимали, что счастье их коротко и зыбко
. ***